К вечеру с КП передали новый наряд. Немец отходил к Дону, к переправам у Калача, и колонны его теперь сбивались к этим переправам, как к одной горловине. Наутро полк гнали туда — на дороги к Дону, ближе к реке, к тому узлу, к которому со всех сторон стягивался отход. Прокопенко в темноте уже отворачивал с семёрки битый радиатор, и ключ его постукивал по стоянке мерно, без спешки, — так стучат, когда машину поднимут к сроку. Над аэродромом стыла ясная морозная ночь, и низко на северо-западе, за горизонтом, где днём горела запертая нами колонна, дрожало тусклое рыжее свечение — не город, а дорога, по которой немец уходил за реку и не успевал.
Глава 17 «Калач»
Третий лётный день начался с карты, на которой две стрелы почти сошлись.
Трофимов отдал наряд у капонира, и впервые за все эти дни в его голосе не было прежней ровной деловитости — было что-то туже, собраннее, как у человека, который видит, что дело подходит к узлу.
— С севера наши идут на Калач, с юга — навстречу, к Дону, — сказал он и провёл карандашом по карте две дуги, что тянулись с разных сторон к одной синей жилке. Концы дуг почти касались. — Между ними остаётся вот это. Узко. День, может, два — и сомкнут. Немец это понял раньше нас и потёк к переправам. Всё, что он держал в излучине, теперь жмётся к мостам через Дон, у Калача. Уйдёт за реку в порядке — будет драться за рекой. Не уйдёт — сядет в мешок.
Он постучал карандашом по точке у воды.
— Ваша работа — горло. Переправы. Не дать ему перетечь за Дон. Колонны там не на марше — они встали у мостов, скучились, ждут очереди. Цель густая, какой давеча не было. Но и не дармовая. Горло немец бережёт. У переправы будет зенитка — батарейная, не та одиночная двадцатка с обочины, что вы хватали на дороге. И может встать мессер: его прикрытие к переправам подтянулось. Так что не как вчера. Вчера он бежал голый. Сегодня у воды он огрызается.
Восьмёрку я поднимал полную: свою семёрку с Захаровым справа, Морозова с Сошниковым второй парой, Гладкова с Воробьёвым третьей. Бабенко стоял у дальнего капонира без мотора — техники второй день меняли ему перебитый движок и маслосистему после погони, и борт его был ещё разобран. Четвёртой парой шли Сёмин с Паниным. Прикрытие — пара Яков, как всегда тонкое.
Захаров стоял у моей плоскости, пока я кончал с лётчиками, и молчал, как молчал всегда. Он был у меня правым с сорок первого, со Смоленщины, — я водил его дольше, чем кого бы то ни было в эскадрилье, дольше, чем жил тут вообще кто-либо из нынешних, кроме Прокопенко. За два года я привык к нему, как привыкают к собственной правой руке: не думаешь о ней, пока она на месте. В бою я знал, где он, не глядя. Он держался за мной так ровно, что мне не приходилось его искать — он был там, где должен быть, всегда. Скупой на слово, точный в заходе, без азарта и без страха напоказ.