— Ставь к полудню. Завтра летим.

Он провёл пальцем по рваному краю дыры, примерился, потом поднял глаза на меня — снизу, от плоскости, тем своим взглядом, которым читал не машину, а лётчика.

— Затянули заход-то, — сказал он не в укор, ровно. — По радиатору так с обочины не берут, если выходишь вовремя. Это уже на третьем круге берут.

— Затянул, — сказал я. — Сладко было.

— Оно понятно. — Он сложил ветошь. — Бабенки борт хуже вашего. Мотор менять, маслосистему всю. Тот вообще на честном слове доехал.

Бабенко стоял у своей машины, бледный, и смотрел, как из-под капота техники вытягивают перебитый, в масле, движок. Он первый свой тяжёлый возврат привёз не с битвы за город, а с погони — и оттого виноватился особо, как виноватятся, когда угробили машину не от чужой силы, а от своей жадности. Я подошёл, сказал ему то, что сказал когда-то Дёмину: машину дадут другую, а вот привычку выходить вовремя надо нажить, пока есть на чём наживать. Он не ответил, только сглотнул и отвёл глаза к развороченному капоту.

Разбор вышел не такой, как всю осень. Осенью графа потерь стояла полной — дыры, угробленные машины, посечённые люди, — а напротив, в графе «ради чего», чаще пустело. Сегодня я заполнил обе. Длинная колонна, запертая у дороги к Дону, голова и хвост в огне, тело сбито в пробку, двадцатка на обочине сожжена. Полк в этот день не держал немца за горло, прижатого, окопанного, — полк гнал его, бегущего, по дороге, по которой сорок первого гнали нас. И всё-таки рядом с дырой по радиатору и менянным мотором Бабенко легла строка, которую я выводил медленно: бегущий тоже кусает. Та лёгкость, с какой бьёшь по отходящему, стачивает машину и человека не хуже зенитки у батареи — только зенитка стачивает страхом, а это азартом, и азарт опаснее, потому что не пугает, а тянет.

И ведь всё это было сказано с вечера накануне, у фонаря, когда Трофимов отдавал наряд не так, как отдавал его всю осень. По отходящим, сказал он тогда, поведя карандашом по карте, по ниткам дорог, что сходились к синей жилке Дона: немец покатился со вчерашнего, на севере прорвали, румына смяли, тылы тянутся к Дону, к переправам, дороги забиты, зенитка за отходом не поспевает; ваша работа — рвать марш, не дать ему уйти за реку в порядке. Цель не та, к какой привыкли: не зарытая батарея, не точка в городе — колонны на марше, на голом, идущие. Восьмёрку поднимаешь ты, прикрытие — пара Яков на отход, подвеска под колонну. Я слушал его и уже знал, что зарядку придётся менять, а лётчиков собирать у семёрки и объяснять с прутика, как ходить вдоль оси, — потому что так мы за осень не ходили ни разу. Гладков ещё спросил тогда про зенитку, и я ответил ему то, что нынче и проверил собой на обочине: батарейной нет, она за отходом не успела, а возимые двадцатки огрызаются с обочины отдельными точками, не заградительной стеной. Всё сходилось одно к одному.