Над западной степью садилось солнце, низкое, мутное, и снег на чужой ещё полосе делался синим, и где-то там, за краем поля, лежала дорога, по которой полк пойдёт дальше и по которой я поведу этих восьмерых и тех, кто придёт за ними. Я застегнул нагрудный карман на пуговицу и пошёл к землянкам. По пути взгляд сам разложил стоянку на знакомое и новое: вот стоят старики, укрытые, заправленные, а вот восемь чужих ещё силуэтов под чехлами — пять резервных и три латаных, — и завтра их надо было не пересчитать, а поднять. Считать стоящее на земле я давно отучился различать от привычки и от тревоги; считалось само.
Глава 35 «В.»
Почту привезли вместе с печным углём — на той же подводе, что дотащило БАО следом за нами, по тем же грейдерам, на которых наземный эшелон застрял на лишние сутки.
Я был у стоянки, когда ездовой свернул к кунгу. Лошадь шла шагом, припадая, мокрая по брюхо, и в санях, поверх мешков с углём, лежал ещё один мешок, поменьше и потуже, перетянутый бечёвкой и опечатанный сургучом, который размяк на оттепели и поплыл. Старшина БАО снял его первым, прежде угля, и понёс к кунгу на руках, как носят не груз, а то, чего ждут, — и весь, кто был на ногах у стоянок, повернул голову на этот мешок раньше, чем на уголь, хотя углём тут топили вторые сутки сырыми чурками и ждали его не меньше.
— Письма, — сказал старшина, ставя мешок на ящик у кунга. — За три недели накопилось, пока мы по дорогам ползли. И вам, товарищ майор, есть.
Раздавал я сам. Не потому, что некому, — а потому, что командир, который не сам раздаёт письма, не знает половины того, что в его части делается. Я развязал бечёвку, ссыпал треугольники на ящик и стал разбирать их по фамилиям, читая адреса вслух, и лётная часть подходила и брала, и каждый, взяв своё, отходил в сторону, к капониру, к крылу, к чему попало, что хоть отчасти заслоняло от чужих глаз, и там вскрывал.
Лагутину было два — оба круглым домашним почерком, и он взял их обеими руками. Терёхину одно. Зимину три разом, и он сунул их в нагрудный не читая, на потом, как складывают про запас всё, что у него попадало в руки. Морозову, Гладкову, Воробьёву — по письму. Ковальчуку не было ничего, как не было третий месяц: Лохвицкий район лежал под немцем, и оттуда не ходило, и он подошёл, поглядел, как я разбираю, дождался, пока ящик опустеет, сам убедился, что для него ничего, поджал губы и отошёл, не сказав ни слова, и я сделал вид, что не заметил, потому что заметить тут было хуже, чем не заметить.
Несколько треугольников осталось на ящике, когда лётная часть разобрала своё. Я знал, что это, ещё не глядя на фамилии. Это были письма тем, кого уже не было, — родня писала на старый номер полевой почты, не зная, и письма доходили, а брать их было некому. Я собрал их отдельной стопкой, ровняя края, и убрал в планшет, чтобы вернуть на почту с пометкой; это была отдельная, тихая работа, которой меня не учили и которую я делал теперь чаще, чем хотел бы.