Один треугольник раскис от сургуча и сырости в мешке так, что сгиб разошёлся, и письмо само раскрылось у меня в руках, прежде чем я нашёл фамилию. Читать чужое я не стал — свернул обратно и придержал, пока не разобрал адрес на наружной стороне; адресат был Воробьёв, и я отдал ему мокрый треугольник отдельно, сказав посушить у печки, не разворачивая на холоде, не то бумага порвётся по сгибу. Он принял его в обе ладони, не спросив, отчего мокрый, и понёс к печке в горсти, как несут что живое.

Себе я нашёл одно. Треугольник, серый, потёртый по сгибам долгой дорогой, со штампом полевого госпиталя в углу и с лиловой печатью военной цензуры — просмотрено. Почерк был её, мелкий, прямой, без завитков, какой бывает у людей, привыкших писать стоя, на колене, между делом. Я подержал его в руке, узнавая по весу и по сгибам, и не вскрыл. Не потому, что не хотел, — потому, что вокруг был день, и день требовал своего прежде, чем я сяду к коптилке и разверну её войну рядом со своей. Я сунул треугольник в нагрудный, под реглан, где было сухо и где он лёг к тем трём, что я нёс с осени, четвёртым.

* * *

День у полка был не боевой, но и не пустой — таких пустых дней война не давала и теперь, когда фронт ушёл далеко на запад и нас оставили обживаться и учить молодняк.

Я поднял пополнение на круги, как поднимал третий день кряду. Лагутина — первым, парой с Терёхиным, на ста метрах, по широкой коробочке над площадкой; сам шёл сверху на семёрке, чтобы видеть всех разом. Ковальчук сидел в задней, не для боя — ловить было некого, — а за пару глаз: задняя кабина видела то, чего я с переднего места не видел.

— Лагутин, заход. Сто. — Я держал его в поле зрения, скосив глаз. — И помни, чему вчера учили.

— Помню, — отозвался он. Не на полтона выше, как отзывался в первый день, а ровно. За три дня голос у него в эфире сел на место.

Он довернул на условную цель — выложенный извёсткой квадрат у дальней вешки, — притёр машину к нему по прямой, не задирая нос, и вышел не свечой, как рвался выходить в первый раз, а боевым разворотом, с креном, уводя машину в сторону и вверх разом. Грубовато ещё, с лишним рысканьем на выходе, но правильно: не завис, не подставил брюхо, не встал столбом под небо. Я следил за ним сверху и ничего не сказал в эфир, и это было лучшей похвалой, какую я мог ему дать: когда ведущий молчит, значит, сделано так, что говорить не о чем.

И вот тут, на этом молчании, я и поймал себя. Под регланом, у самого сердца, лежал треугольник, и я весь круг слышал его — не сердцем, а тем местом груди, к которому он лёг, как слышишь забытую в кармане мелочь, что давит на одно ребро. Я водил молодого на сто метров и ждал, что в той бумаге; и она там, на своём конце, водила раненых по мёрзлой дороге и тоже чего-то ждала — довезут, не довезут. Два ожидания шли разной дорогой и сходились во мне одном, в одной груди, под одним регланом: её война ждала своего исхода, моя — своего, а оба исхода были на одну меру — дошёл или не дошёл. Я держал Лагутина в скошенном глазу и думал, что вот сейчас довожу его, как она довозит своих, и что это и есть наше с ней общее место, единственное за всю кампанию, где две наши работы — одна работа: довести живого до земли целым. И от этой мысли ждать письма стало не легче, а тяжелее, и я загнал её обратно, под реглан, к треугольнику, и стал водить дальше: в воздухе с молодняком думать о своём — то же самое, что задрать нос свечой, на секунду красиво, а потом тебя снимут.