Терёхин повторил за ним чисто. Я повёл их на второй круг, дал условную цель в другом конце поля, чтобы заходили не по затверженной линии, а с разворота, как заходят, когда цель не там, где ждёшь. Лагутин завозился на доворте, потерял на секунду Терёхина из виду, нашёл, довернул с опозданием — и всё же вышел разворотом, не свечой. На третьем кругу я заставил их поменяться местами в паре: ведомый стал ведущим, ведущий — ведомым, чтобы каждый знал чужое место не хуже своего, ведь в бою ведущего сбивают первым, и тогда вести ведомому, а он не умеет, если не пробовал. Терёхин повёл спокойно, Лагутин за ним держался ровнее, чем водил сам, — на чужом крыле ему было легче, на чужом с него спрашивали меньше.

Потом я их посадил. Лагутин сел сам, без подсказки, высоковато выровняв, с лёгким козлом, но встал на колёсах и зарулил. Я задержался над полосой, пока он гасил пробег, проследил, что стойки держат и ногу не повело, и только тогда отпустил его рулить, а сам завёл на посадку остальных.

Сел последним, как садился всегда. Подвёл семёрку к капониру, сбросил газ, дал винту встать. Гончаренко был уже здесь — наземный эшелон догнал нас с углём и почтой, и механик вернулся к своей семёрке, и стоянка снова была стоянкой, а не голым полем с вешками. Он подошёл прежде, чем я слез, и приложил ухо к капоту, к третьему цилиндру, слушая, как остывает мотор и где он на остывании отдаёт неровно.

— Третий цилиндр всё вздрагивает? — спросил он.

— На максимале. На круге не насиловал.

— И не насилуй. Ресурса в нём — на донышке. Сменят, обещали, как подвезут моторы. — Он сунул ветошь в карман комбинезона, не разворачивая. — Пока летай маршрутным да на кругах. Молодняк гонять — ему хватит.

Я слез на снег. Пересчитал глазами машины на стоянке — семь на ходу, две в облёте у механиков, восемь книжек пополнения по парам, — и счёт этот сошёлся, как сходился каждый вечер, и в нём не было сегодня убыли, и это само по себе было хорошим днём, какого зимой почти не выпадало. А письмо лежало в нагрудном и грело там не теплом, а тем, что было непрочитано: пока не вскрыл, в нём могло быть что угодно, и я носил его так весь день, оттягивая, как оттягивают не страшное, а слишком важное.

* * *

К коптилке я сел поздно, когда землянку натопили сырым углём и она надышалась, и когда дневной счёт был сведён, и молодняк разведён по парам на завтра.

Я достал треугольник, отмыл руки от масла кое-как — дочиста они не отмывались с осени, — и развернул его на коленях, под жёлтым язычком света. Бумага была тонкая, исписанная с двух сторон мелким её почерком, до самого края, без полей: она писала, как живут на войне, — впритык, не тратя места.