Он провёл ладонью по капоту, от винта к кабине, как проводят по холке, и не убрал руку сразу.

— Держи маршрутный, — сказал он. — Дотянешь.

— Дотяну. Ты колонну дотащи.

Он снял ладонь с капота, обтёр её о штанину и пошёл к колонне. Прощаться с машиной на сутки было незачем, а слов про другое у него, как и у меня, не водилось.

Перегон шёл облегчённым. Боевой подвески не вешали — ни эрэсов, ни соток; в коробах оставили лётный боезапас на всякий случай, но воевать по дороге было не с кем и нечем, и машины шли налегке, тяжёлые только своим выбитым за зиму ресурсом. Я прошёл вдоль семёрки от хвоста к мотору, качнул элерон рукой за консоль, потом из кабины повёл ручку влево-вправо — тросы отзывались без задиров, — и забрался к себе. Ковальчук уже сидел в задней, и турель у него была зачехлена: в перегон стрелку ловить было некого, и чехла он не снимал.

Запустились с третьего воздуха, как всю зиму. Первый воздух прогнал застывшее масло по магистралям, второй раскрутил винт без вспышки, на третьем мотор взял и пошёл ровно, выпуская из патрубков сизый дым, который на морозе долго не таял и висел над капонирами полосами. Я вырулил первым по наезженной колее, дал газ на пробу — на маршрутном мотор тянул, а к максималу подходил с дрожью по третьему цилиндру, и я газ убрал, чтоб не насиловать его на земле. Я поднял лётную часть звеньями — не звено своё, как полгода, а всё, что полк давал в воздух: Морозова с Сошниковым, Гладкова с Бабенко, Воробьёва, Дёмина седьмым на собранной из двух битых машине Сёмина. Машины отрывались тяжело, неохотно, не от веса — веса в них как раз не было, перегон шёл налегке, — а от выбитого за зиму ресурса: моторы устали так же, как устали люди, и тянули из последнего. Семь машин, всё, что было на ходу из того, что начинало в августе восьмёркой и сменилось почти целиком. Я собрал их над полем в маршрутный порядок и лёг на запад, по дороге и железке, что вели за ушедшим фронтом, держа эшелон не боевой — повыше, метров на восемьсот, чтобы идти по ориентирам, а не утюжить снег на бреющем, как ходили мы к целям всю кампанию.

Под крылом проплывал назад тот аэродром, на котором мы ловили транспортники, и засыпанные снегом остовы их в чужих капонирах, и мёртвый разъезженный котёл, и тот западный край поля, где полгода стояла стена и где теперь не было ни дыма, ни огня. Я вёл семь машин на запад и впервые за всё это время вёл их не на цель.

* * *

Дороги внизу были не пусты.

По грейдеру, что тянулся параллельно нашему курсу, шла колонна. Серая, длинная, она ползла на восток — навстречу нам, идущим на запад, — и я понял, что это, ещё не разглядев: пленные. Шестая армия, та, что пришла сюда с запада жечь и не пустить нас за Волгу, теперь брела по этой дороге обратно — туда, откуда её гнали, в глубь нашей земли, — пешими колоннами, под редким конвоем, который к февралю наконец подоспел. Серые, сгорбленные, обмотанные тряпьём поверх шинелей, они растянулись по грейдеру на версты, и шли медленно, той медленностью, какой идут отмороженные и опорожнённые люди, и не задирали голов на гул моторов, как задирали всю зиму, потому что бояться им было уже нечего, а сил поднять голову не осталось.