По хвосту, по той коробке, что Морозов только зацепил. Эрэсы. Сразу пушка. Коробка встала, от неё метнулся к кювету один человек. На четырёхстах низ был ближе, цель крупнее — и расчёт у обочины ближе тоже. Трассы счетверёнки теперь висели прямо по носу, тянулись в лоб, наливаясь навстречу. Я довернул на выходе, сбивая ей прицел.

И тут тряхнуло.

Не в мотор — выше и правее, по плоскости, ближе к концу консоли. Машину повело вправо, я поймал её ручкой. — По правой пришло, — Ковальчук. — Дыра с ладонь, по элерону не зашло. — Принял.

Давление масла и температура стояли на месте. Обороты держались на номинале, под две тысячи сто. Ручка ходила вправо так же, как влево — тягу не перебило. Семёрка шла. О дыре по концу консоли я знал ровно столько, сколько нужно, чтобы вернуть машину на курс: не в моторе, не в управлении, до вечера терпит. Я довернул на круг.

Третий заход я положил по середине колонны, по тому, что ещё не занялось, — пушкой, пока в прицеле оставалось целое. Дорога к мосту встала сплошным дымом, чёрным от горючего и серым от поднятой земли; сквозь него я заходил уже по памяти, по тому, где минуту назад стояли кузова. Захаров доложил коротко: осколком развалило край фонаря, стекло держится, машина идёт. Морозов добивал хвост. Колонна кончилась как колонна — осталось добивать отдельные машины, и за это добивание мы платили временем над живой ещё зениткой.

* * *

Над целью мы стояли семь минут.

По нашим меркам это долго. Семь минут — это время, за которое счетверённые с обочин успевают пристреляться по кругу и взять кого-нибудь уже не по плоскости, а по мотору или по кабине. На четвёртом заходе они взяли Сёмина.

Напрямую я этого не видел — был на боевом курсе, держал прицел. Я услышал Панина: — Сёмин дымит. Мотор. Отвернул со снижением, домой.

Я довернул, нашёл Сёмина взглядом. Его машина теряла высоту, за ней тянулся бледный жгут — не чёрный, масляный, а серо-белый, по системе охлаждения; пробило радиатор или рубашку, и мотор теперь жил считанные минуты. Сёмин летал на одноместной, как почти все ещё в эскадрилье; задней кабины, стрелка, глаз за спиной у него не было. Он уходил курсом девяносто, через ту же степь, по которой мы шли утром, к ближнему краю своих. Панин держался при нём, выше и сзади. — Сёмин, что у тебя. — Мотор греется. Тяну, сколько даст. До своих дотяну. — Голос ровный, по короткой форме, без задержки. — Панин, проводи до посадки. Доложишь, где сел. Остальные — ещё заход и отход на сбор, курс девяносто. — Принял, — Панин.

Сёмин убавил газ, осел ниже, к степи, и держал прямую ровно, без рывков — берёг то, что осталось. Панин подстроился выше и сзади, чуть в стороне от его серо-белого следа, чтобы видеть разом и Сёмина, и небо над ним.