Колонну восьмёрка догнала под Аксаем, на марше, на полпути к тому кружку посреди голой степи, куда Трофимов утром положил остриё карандаша: Верхне-Кумский. Гот форсировал Аксай и упёрся туда, наши держали его на земле — мехкорпус, стрелки, на зубах, в упор, — а пока держали, наша работа была одна: чтоб ему было нечем их давить. Он гнал к переправе всё, что катилось и ползло, — танки свежие, бензин, пехоту на броне, ремонт, — и эту-то кишку, тянувшуюся вдоль наезженной дороги от реки на север, я и нашёл первой.

Опасное глаз взял прежде целей. Ближе к голове и в хвосте, на трёх или четырёх угловатых платформах, задрано в небо стояло тонкое — стволы зениток на ходу. Это било. Всё прочее горело, давилось, везло, но убивало только это, и я считал его первым. Уже под этими стволами разобралось тело колонны: впереди и внутри ползли низкие тёмные коробки, оставляя две раздавленные колеи, — танки; между ними жались грузовики, бочки цистерн, угловатые коробки на гусеницах спереди и колёсах сзади, с откинутыми бортами, из-за которых торчали каски. Пехота на броне.

— Цель под нами, — передал я в эфир ещё с подхода. — Танки в теле, между ними бензин и пехота. По коробкам в лоб не лезть. Я с Воробьёвым — голову, бензовозы за головным. Морозов, Сошников — середину, бронетранспортёры, цистерны. Гладков, Сёмин — хвост, тягачи и зенитку. Лагутин — за мной, по моему дыму, отдельно не доворачивай. Заход вдоль, по одному, прошёл — отвалил. Зенитка едет с ними и бьёт на ходу — над одним местом не виси ни секунды. Пошли.

Головную коробку я пропустил — лоб не возьмёшь, — и положил перекрестье глубже, на цистерну за головным танком. Мотор тянул низко и тяжело, не зло; я держал его ровно, не дёргая, как просили с утра. Вот тогда и легли первые эрэсы, и встал первый костёр.

— Голова горит! — Ковальчук захлёбывался с задней. — Бензовоз и грузовик поперёк! Лагутин за вами, бьёт по дыму!

С колонны ударила зенитка — не сплошной шторой, а зло и вразброс. Самоходные двадцатки секли с полугусеничных, не сбавляя хода, мотая над колонной рваные веера; реже, тяжелее частила тридцатисемимиллиметровая с другой платформы, и её разрывы лопались грязными хлопками позади, там, где она брала упреждение по уходящему. Зенитка ехала вместе с целью и стреляла на ходу — оттого и мазала, оттого и не давала встать над одним местом.

Воробьёв свалился на ту же голову, добил короткой по тому, что я зажёг, и вышел чисто, не качнув крылом на отвороте, как привык за осень ходить у меня правым. И тут же довернул сам, без команды, на вторую цистерну — накрыл эрэсами, и второй костёр встал рядом с первым. Голова заклинилась в своём огне: передние танки ушли, а то, что их кормило, горело поперёк, и задние упёрлись.