Я подвёл семёрку в капонир, выключил зажигание и посидел минуту, разминая пальцы, прежде чем вылезть, — они не сразу нашли защёлку фонаря. Когда слез, старшина уже стоял на стремянке, по локоть в стынущем моторе, и руки его в тряпках двигались по тягам медленно, через боль, — я видел теперь эту боль в каждом движении, в том, как он не сжимал кулак до конца, как брал инструмент через ладонь, как останавливался на полусекунду перед тем, как тронуть голый металл.

— Сядь, — сказал я. — Хоть на ящик. Стоя ночь не выходишь.

— Высижу, — сказал он, не оборачиваясь. — Сяду — встать тяжело, колени тоже встали. Я уж постою.

Я поднялся к нему на стремянку, взял его за запястье — осторожно, выше тряпок, — и развернул руку к лампе. Тряпьё на ладони было тёмное не от масла. Сквозь намотку проступило бурым, присохло, и пальцы под ним были не пальцы — распухшие, в трещинах, и кожа на подушечках сошла, где он ловил трещины на тягах, где брал мёрзлый ключ, где качал застывшее масло голой рукой ночь за ночью с самого декабря.

Я держал его запястье и не находил, что сказать. Рука моя дёрнулась было — прикрыть эту намотку ладонью, согреть, как греют птицу, — и я остановил её на полпути, потому что прикрыть тут было нечего и нечем. Отвернулся к лампе, чтоб не смотреть прямо, и горло свело так, что слово, какое подбирал, не пошло.

— Гриша, — выговорил я, и на этом сорвалось.

— Болят — значит, живые, — сказал он за меня, ровно, и забрал руку, не резко, но твёрдо. — Семёрку держат. Отойдут. — И, не дожидаясь, чем я закончу, развернулся к капоту, полез глубже в стынущий мотор и сказал не мне, а ему, машине, на одном выдохе, без жалобы и без складки: — Ещё немного. Доходим вместе.

И застучал в моторе своим инструментом — через тряпку, через боль, медленнее обычного, но застучал, как стучал полтора года, потому что больше этого делать было некому, а делать надо было, и он остался это делать, хоть рук уже не было.

Я спустился со стремянки и не стал ему мешать. Журнал боевых действий за тот день уложился у меня в четыре строки: пять подняли, пять сели, очаг подавлен, разгрузку у Питомника видели — на завтра; ниже, в цену дня, — лопнутую тягу, примёрзший замок, выстуженные моторы, двоих обмороженных у БАО. А того, что увидел на стремянке, я не записал нигде, потому что под это в журнале не отведено графы. Не было графы для рук, которых не стало, и для человека, который держал на этих руках мою семёрку и весь январь, и не уходил, когда уйти было пора, и говорил машине «доходим вместе», как говорят то, что давно решили и чему уже не дадут себя отговорить. Я видел это и держал при себе, и слышал, как в темноте у капонира стучит через тряпку его инструмент, ровно и медленно, на исходе, — и считал не сожжённые окопы, а то, на сколько ещё хватит этого стука, и не находил числа.