* * *

Шли низом, под седым потолком, парами, и пара Яков держалась выше, размазанной над нами по серому небу, — две машины на восемь, как всю эту зиму, тонко, но хоть две. Степь внизу была мёртвая, белая, исчерченная старыми колеями к котлу; раз мелькнул под крылом обоз, брошенный в снегу, лошади валялись там, где пали, и я не дал по нему — не за тем шли. Питомник я опознал издали по дыму: над ним и без нас стояла серая шапка — то ли от прежних налётов, то ли от костров, которыми они грели на полосе моторы. На эту шапку я и повёл группу.

Питомник открылся под крылом не как цель — как город.

Я такого скопления на земле за всю зиму не видел. После пустых, осевших в снег развалин, после жидких очагов в балках — тут под нами лежало живое, дышащее аэродромное хозяйство: длинная укатанная полоса, серая на белом, исчерченная следами лыж и колёс; вдоль неё, на стоянках, рассыпаны туши Ju 52 — горбатые, трёхмоторные, с гофрированными боками, тускло блестевшими на низком солнце; у двух копошились тёмные точки людей, тянули из брюха ящики на сани, и сани тоже стояли, и лошади, и грузовики у края. Один борт выруливал к полосе на взлёт. Другой заходил на посадку с дальнего края, низко, выпустив шасси, тяжёлый, гружёный.

И вокруг всего этого встала зенитка — та самая, которой Трофимов обещал, что жидко не будет. Она встала не рваными веерами с двух точек, как в очагах. Она поднялась со всех сторон полосы разом, кольцом: двадцатки слитными светящимися строчками, бежавшими вверх по высоте захода, и над ними — чёрные кусты тридцатисемимиллиметровых, частые, ровные, поставленные грамотно, по тем точкам неба, через которые нам только и можно было войти. Немец эту полосу мерил месяц. Он жёг на неё снаряды, которых не жалел больше нигде в котле, потому что без этой полосы котлу было нечем дышать ни дня.

— Группа, цель — стоянки и разгрузка, — передал я. — Я с Воробьёвым — по разгружающимся бортам у полосы. Морозов, Сошников — по дальней стоянке, по тем, что под лыжами. Гладков, Бабенко — полоса, сотками, в середину, под садящегося. Сёмин, Панин — по бензину и по тому, что у грузовиков. Заход один, по моему, и сразу выход креном, не по прямой! Тут пристреляно всё. Пошли.

Я опустил нос семёрки на ближнюю разгрузку, пологим, чтобы видеть цель до самого пуска. Горбатый Ju 52 рос под носом серой гофрированной тушей; у него под брюхом стыли сани, ящики, согнутые фигуры. Поймал в перекрестье корень крыла, где у него баки, выждал, пока туша подползёт под капот, и пустил пару эрэсов, а следом, не отпуская гашетки, положил длинную из пушки — осколочно-зажигательным, по центроплану и по тем, кто застыл под ним. Реактивные легли в гофрированный борт, и борт вспух от центроплана наружу, и пошёл чёрным, жирным, бензиновым, опадая на крыло. Я довернул через сани, прокатил по ним и по согнутым фигурам остатком очереди и тянул вверх, ломая выход вправо.