Я смотрел на синюю чёрточку и держал при себе, что дверь эта простоит ещё два дня и захлопнется сама, без нас, двадцать второго. Этого в сводке не было. По сводке я и сказал — что котлу в день нужны сотни тонн, а через одну полосу и десятков не натаскать; свалится эта — мост кончился. Трофимов поглядел на меня поверх синьки тем недолгим взглядом, каким глядел, когда я говорил ровнее, чем по сводке мог знать. Но переспрашивать не стал.

— Иди оживляй моторы, — сказал. — Погода даёт до полудня.

Семёрку Прокопенко вытащил из капонира затемно, и тряпьё на руках было намотано всё то же, поверх кожи; ключ он прихватывал через намотку, как берут горячее. Про руки мы по-прежнему молчали оба. Мотор грели с ночи под брезентом — он на запуске взял с третьего воздуха, как Прокопенко и обещал; за неделю приучил его к холоду, добор тот любил постепенный, и резко на вводе газовать было нельзя. Оружейники подвешивали то, чем по аэродрому работать сподручнее: эрэсы под обе плоскости, в люки — по две сотки да осколочные россыпью в кассеты. Сотки в укатанную середину, бросил сержант-оружейник, не разгибаясь над направляющей: воронка — он на неё не сядет, пока не зароет, а зарывать нечем, лопат в котле меньше, чем мёртвых. Осколочными — по живому, эрэсом — в крыло, там бензин.

Пушку я прогрел короткой на стоянке: первый снаряд пошёл с задержкой, второй и третий легли ровно. Качнул элероны, дал руль высоты до отбоя, проверил триммер на морозе — туго, но шёл. Сёмин свой мотор к сроку оживил, седьмого подняли. Шесть машин собрались над полем парами, и мы легли на курс внутрь обвода — к той последней чёрточке, что штаб обвёл синим один раз и больше уже не обведёт.

* * *

Гумрак я опознал издали по дыму и по тесноте.

После Питомника здесь было тесно так, что взгляду не разбежаться. Там стоянки лежали вдоль длинной полосы разрежением, машина от машины поодаль; а тут всё завалилось в щель, в одну короткую ленту, в один выход из снегов, и стояло впритык, борт к борту: горбатые туши Ju 52 с гофрированными боками вперемешку с двухмоторными He 111 — те, что к январю несли котлу основную тонну. Сани, грузовики, чёрные цепочки людей от бортов к щелям; и у двух бортов на снегу — носилки длинными рядами, и около них копошились, грузили. Они не только возили в котёл. Они из котла вывозили — раненых, кого ещё успевали, к той самой двери, что мы шли захлопнуть.

Зенитка встала гуще питомникской — Трофимов не ошибся. Двадцатки поднялись слитными светящимися строчками по всей высоте захода, со всех краёв короткой полосы; над ними тридцатисемимиллиметровые ставили чёрные кусты, частые, по тем точкам неба, через которые нам только и можно было войти. Немец стянул сюда всё, что снял с Питомника, и жёг снаряды, которых больше нигде в котле не жёг.