— Передовую команду — вперёд по дороге, — Трофимов мерил взглядом не нас, а ту степь на востоке, откуда мы пришли, и ту на западе, куда шли. — Оценить полосу, расчистить стоянки, обозначить капониры. Машины перегоним, как доложите, что сядем без подлома. Соколов, лётный осмотр полосы за тобой — ты по ней работал, ты её и принимай. Дорога трофейная, разъезженная, местами под снегом яма. Не гоните.

Передовая команда уместилась в две полуторки да трофейный тягач, что БАО за неделю подняло из брошенного. Я сел в кабину первой, рядом с шофёром, Ковальчук — в кузов, к инструменту и к Гончаренко, который вёз свой ящик, поставив его между колен и придерживая рукой, как держат на ходу то, что нельзя растрясти. Дорога на Гумрак шла на запад, в самый котёл, в то место, которое полгода было для меня линиями на синьке и провалами под крылом, а теперь стелилось под колесо мёрзлой колеёй.

* * *

Котёл с земли был не тот, что с воздуха.

Сверху он был чертёж — обвод, узлы, чёрточки целей, дым над тем местом, куда легло. Снизу он был поле, по которому мы ехали час, и другого слова, кроме «мёртвое», к нему не подбиралось. По обе стороны дороги в снегу стояла техника — стояла так, как её бросили: грузовики с задранными капотами и снятыми колёсами, тягачи без гусениц, пушки стволами в небо и стволами в землю, всё засыпанное по верх колёс, всё чёрное от копоти или седое от инея. Между техникой лежало то, что я с воздуха не видел никогда и о чём знал только умом. Снег был не белый. Снег был в тёмных кочках, и не сразу глаз соглашался признать в этих кочках то, чем они были. Их было много. Их было так много, что шофёр перестал отворачивать и вёл, глядя в колею, и я тоже стал глядеть в колею.

У одной балки лежала конская падаль — лошадей в котле съели всех; последних, что пали под конец, ободрали и разделали тут же, прямо в снегу, и над ними не вилось вороньё, потому что вороньё тут давно склевало всё, что можно. Дальше тянулись блиндажи — норы в склоне балки, заваленные тряпьём, дощатыми крышками, мёрзлой землёй; из одной торчали наружу две ноги в эрзац-валенках из соломы, и шофёр опять не отвернул, потому что отворачивать было некуда: они тут лежали везде.

Я полгода жёг этому котлу аэродромы и переправы, считал ему недовезённые тонны и держал при себе число, в которое он замкнётся. Я знал его как задачу. А ехал по нему теперь как по полю после жатвы, на котором жали не хлеб, и считать тут было нечего — счёт сошёлся сам, без меня, и лежал по обе стороны дороги, занесённый снегом.

Первую колонну пленных мы обогнали за час до Гумрака.