Машины перегнали к закату. Я принял лётным осмотром полосу, и шестёрка садилась на отбитый Гумрак парами, по чистой половине, мимо обвехованных воронок: первой парой Морозов вёл Сошникова, за ними Гладков с Бабенко, следом одиночкой Воробьёв. Седьмым пришёл Дёмин. Из санбата он вернулся ещё в крещенские морозы, когда мы стояли на старом поле, — отлежал свои два месяца за октябрьскую ногу, выписался по кости, что срослась, и третью неделю уже ходил в строю, втянувшись помалу обратно в работу. На отбитый Гумрак он садился не новичком из госпиталя, а пилотом, который успел снова налетать руку, — на машину Сёмина, что собрали ему из двух битых. Сел он чисто, без той осенней горячки, за которую под Калачом схватил зенитку, — прокатил по чужой полосе ровно, остановился у вешки, и я зачёл ему эту посадку молча, как зачитывают за выправившегося. Семёрку я завёл последней, прокатил мимо чёрной цепочки своих же воронок и закатил в чужой тёплый капонир. Гончаренко уже ждал у въезда с лопатой — подровнять немцу плохо срытую стенку под наше крыло; воткнул лопату, обошёл консоль, поддел ногтем дюраль на старом подломе и сказал, что терпит.

* * *

Ночью на Гумраке было тихо.

Это я понял не сразу. Я вышел из блиндажа за полночь — проверить, как замаскировали семёрку, потому что днём навык требовал её прятать, хоть прятать было уже не от кого. Над полем стоял мороз и стояли звёзды, и не было ни зарева на западе, ни качающихся чужих фонарей, ни дальнего гула, ни того ожидания серии по стоянкам, с которым полк засыпал три последние недели не разуваясь. Котёл, что полгода горел и грохотал, лежал тёмный и беззвучный, и над ним не ходил больше ночник, потому что ночнику стало неоткуда взлетать и некого выручать. Мост кончился. Я остановился у среза капонира, спиной к чужому плетню, и слушал тишину, и была она непривычной до того, что ухо само искало в ней звук и не находило.

Семёрка стояла в чужом капонире, под чехлом на турели, который мы с Ковальчуком набросили вдвоём, и капот её был голый — намотку из льна Гончаренко так и не вернул, а я так и не сказал, и за две недели голый капот стал привычен, как привыкаешь к пустому месту в строю. Я провёл по нему ладонью на ощупь, в темноте, и рука уже не искала под собой намотки, отвыкла. В нагрудном у меня лежал его кисет, рядом с тетрадкой Резникова, с кисетом Павлюченко, со всем, что скопилось там за две войсковые зимы, — и я не доставал его, и доставать было незачем: он лежал и весил, и этого было довольно.

Далеко за спиной, у Волги, куда брели сегодня колонны, небо стояло чуть светлее — там не спали, там принимали сдающуюся армию, грузили, считали, кормили чем было. На севере, в заводах, ещё сидел Штрекер и держал палец на спуске, и нас завтра, верно, пошлют туда — доламывать последний угол, как мы ламали все углы эту зиму. Но это было завтра. А этой ночью над отбитым Гумраком стояла тишина, какой над Сталинградом не стояло с лета, и в этой тишине дотлевал котёл, и кончался мост, и оставалось до конца двое суток, которые я держал при себе и не называл вслух. Я постоял ещё, пока не закоченел, и пошёл в тёплый чужой блиндаж, где на нарах спали мои, живые, по чистой половине отбитой полосы, и тишина стояла такая, что я слышал, как они дышат.