Сошников держался лучше вчерашнего. Разбор у стёртого песка лёг ему хоть куда-то: он не лез вперёд, держал Морозова крылом, повторял за ним отрыв и сбор. Но держался он ещё на воле, не на навыке — я видел это по тому, как он шёл: чуть зажато, чуть с запозданием, всё время оглядываясь на ведущего, будто боялся снова потерять его, как потерял вчера в дыму.

Над развилкой я повёл круг короткий, в три захода, без вчерашней долготы: цель того не стоила, а каждый лишний виток над двадцатками я теперь считал отдельно. Я навёл на тёмное пятно у обочины, где угадывалась плита миномёта, и пустил эрэсы залпом; следом дал из пушек короткой, на одном дыхании, и под носом встала пыль и щепа от разбитых повозок. Пахнуло жжёным порохом, под крылом провернулся опрокинутый передок и брошенный у самой развилки ствол. Первая пара отработала, вторая добила. Морозова с зелёным я снова пустил последними, по краю, по уже подбитому, и снова держал их в глазу всю дугу — не цель, не свой выход, а их.

Двадцатки потянулись по кругу, как тянутся всегда. На отвороте по Сошникову прошла очередь — близко, веером, перед самым носом, так что машину его тряхнуло воздухом разрывов. Я увидел, как его на долю секунды потянуло на прямую — туда же, куда вчера, прочь от ведущего. И как он вжал машину обратно в дугу Морозова, не дав себе уйти. Михаил сзади доложил: зелёный держится, идёт ровно. Морозов в эфир не сказал ничего; ему и не надо было.

Выдохнул я только на сборе. Шесть на курсе, заявка отработана, потерь нет. По моей плоскости в том вылете тоже прошло — а я за всю дорогу так и не глянул на пробоину ни разу: глаза держали зелёного. Вот этим эскадрилья его сегодня и вытянула.

Сели в десятом часу. Против вчерашнего у меня в разборе легли три ровные строки без оговорок: развилка отработана по заявке, Сошников держал пару от отрыва до сбора, бортов шесть — все на земле.

* * *

К вечеру Трофимов вызвал меня на КП — не по вылету. По вылету он звал к самолётам; «зайди, как освободишься» означало разговор, и разговор этот я знал наперёд со дня Тихонова.

В землянке КП пахло махоркой, керосином от лампы и сырой землёй, которую не просушивала ни одна печка. На столе под лампой лежала карта участка, прижатая по углам стреляными гильзами, поверх карты — наряд на завтра и пачка донесений за день. Трофимов стоял над картой, не садясь. Он думал стоя; садился, только когда решение было принято.

— Доложи по эскадрилье. Коротко.

Я доложил, как он любил, — не словами, цифрами. Шесть бортов исправных, считая мою латаную семёрку. Пар целых две: я с Захаровым, Гладков с Бабенко. Третья пара — Морозов и зелёный Сошников, сшита вчера, ещё не пара. Машина Панина третьи сутки на козлах, мотор не собран, к утру не обещают. Сёмин безлошадный, ждёт борт, которого нет. Боекомплект на завтра есть, горючее есть, прикрытие — пара Яков, и та на весь полк.