— Ходила. На довороте, прикрывал подбитого.

— На таком моторе доворот стоит ресурса. — Он сказал это о моторе, как говорил всегда, но в складке у рта легло и про меня. — К утру вскрою, гляну подшипники. Если масло держал, обойдётся. Если гнал — менять. — Он провёл рукой под левой консолью и остановил пальцы на свежем, мелком, дробном у края. — А вас опять задело. Тяги целы. Зашью.

— Зашей.

У землянки тем временем сходились свои. Сёмин рассказывал Морозову, как раскатался штабель — бочка за бочкой, вдоль. Воробьёв стоял на своём правом месте у крыла семёрки. Гладков сел уже за всеми, отметил лагутинскую посадку на карте по излуке балки и отошёл закурить — второй раз за две недели он доводил подбитого ведомого до своей земли и второй раз счёл это своей работой.

* * *

В разбор тем вечером я не стал заносить сожжённые борта первой строкой. Я начал с трофимовских цифр — триста тонн надо, восемьдесят доходит — и подвёл под них то, что мы сделали с этими восемьюдесятью за один заход: воронка в полосе, сорванная разгрузка, сгоревший штабель горючего, два гуся с грузом без выхода. Вписал, что сбитый борт — это минус два, а сорванный узел — минус двадцать, и что бить надо по узлу. Вписал лагутинскую вынужденную и свой перетянутый мотор — этим узел был оплачен.

А под рёбрами лежало то, чего в разбор не впишешь. Я знал, что мост обречён — не оттого, что мы сорвали один цикл, а оттого, что вся его арифметика была безнадёжна с первого дня. Это было сосчитано во мне давно и без ошибки. Но знать — одно, а гонять эту арифметику к нулю руками, по борту, по полосе, по штабелю в день, сквозь пристрелянный обвод, ценой перетянутых моторов и севших на брюхо ведомых, — это была работа, и её предстояло делать всю зиму, до того дня, что я держал при себе и не называл вслух.

Прокопенко в темноте вскрывал капот семёрки, светил под кожух, щупал, тянул ли мотор масло. Ключ у него постукивал размеренно, без злого нажима — так стучат, когда верят, что к рассвету подымут машину на ноги. На западе, за обводом, не стояло привычного зарева вдоль дороги — горело иначе, низко и точкой: догорал на снегу штабель горючего, который немец привёз ценой целого рейса и не успел растащить по окопам.

Я смотрел на эту точку и считал не её. Утром наряд ляжет на ту же площадку. И на следующее. И так — пока его арифметика не сойдёт к нулю сама, без нас; к этому она и шла. Мы будем гонять её руками всю зиму, борт за бортом, штабель за штабелём, — и каждый из этих вылетов будет уже почти лишним, потому что мост обречён и так. Сорванный сегодня узел этого не отменял. Он только переводил в дым ещё один рейс из тех, которых всё равно не хватит. Победа была настоящая, и бессмыслица за нею стояла тоже настоящая, и жить предстояло между ними — до самого срока, которого я никому не называл.