— Пан Вацлав, — позвала Настасья. — Помните меня? Вечер вторника, берег Дуная. Мост с деревянными статуями святых. Помните? Что я вам тогда говорила?

Клоун распялил рот, пытаясь что-то произнести, но никто, кроме ведьмы, его не понял.

— Убирайтесь к чёрту, пан Вацлав, — тихо, на весь стадион, сказала Настасья.

Клоун исчез. Растворился в воздухе, словно его никогда и не было.

Граф опустился на землю. Утопая в мокрой траве — штанины его кремовых брючин потемнели и липли к ногам, — он самозабвенно рылся в карманах.

— Выношу предупреждение, — разнесся над полем сухой, как старая газета, голос господина Плевако, законника. — Это ваше действие будет засчитано, как третья попытка. Она же — последняя.

— Но мы так не договаривались! — взьярился граф. — Битва до последнего!

— Уставом дуэльного кодекса не возбраняется устанавливать временные правила, — заявил юрист. — И так как моя бренная оболочка, сначала высушенная палящим солнцем, а затем размоченная мерзким дождём, и так приходит в негодность, волевым решением я постановляю: одно испытание. Один бой. С оружием, которое находится при себе в данный момент. Вы имеете право первого вызова, граф.

Фёдор Михайлович долго смотрел на меня. Я старался не отводить взгляд, но его водянистые, совершенно непрозрачные глаза вытягивали душу.

— Я вызываю Александра Сергеевича Голема! — неожиданно крикнул граф, и наконец отвёл взгляд от моего лица.

— Ну вот, давно бы так, — пробурчал шеф и вышел вперёд. — Послушали бы меня сразу — пили бы уже шампанское в бане…

Фёдор Михайлович был страшен. Седой, с растрепавшимися волосами и таким жутким выражением лица, что не дай Бог увидеть впечатлительным детям.

Достав из внутреннего кармана пистолет, он встал в стойку, прицелился и выстрелил. Алекс остался там, где и был.

Тогда граф, оскалившись, как человек, которому уже нечего терять, вновь поднял пистолет, и выстрелил несколько раз подряд.

Алекс стоял прямо, даже волос не потревожился на его голове…

Промахнулся! — взметнулось у меня внутри. — Ну, теперь-то шеф ему покажет.

Алекс вытащил револьвер, аккуратно держа за рукоять отвёл в сторону и… бросил на траву.

За моей спиной раздался дружный вздох.

Тогда шеф достал второй револьвер — свой любимый, с которым он не расставался на моей памяти — никогда; и тоже бросил его на траву.

А затем встал боком, заложил обе руки за спину, и сказал:

Утра луч

Из-за усталых, бледных туч

Блеснул над тихою столицей

И не нашел уже следов

Беды вчерашней…

И сделалось по Слову его. Тучи разорвались, расползлись в стороны, и умчались, а над трибунами вспыхнуло солнце.