Стало слышно, как бабка Ульяна нараспев читает молитву, вплетая в нее свои мрачные заклинания. Видимо, в вопросе спасения она решила довериться и Дьяволу и Богу одновременно. Почему бы и нет? Уж кто-то один из них точно ей поможет!

Вихрь усилился. Зубов из последних сил пытался зацепиться за этот свет, чтобы не отправиться на тот. Но коряга была не способна помочь ему в столь сложном деле. Послышался треск, и тело сыщика поглотила темная воронка.

Пикль был не в силах поверить своим глазам. Прижав к груди свою трость, он закрыл глаза и тихо дрожал. А когда решился снова посмотреть на Свет Божий, оказалось, что все закончилось.

Обер-полицмейстер медленно поднялся и, опираясь на трость словно старик, побрел в неизвестном направлении. Где-то через километр наконечник уперся в твердый камень и застрял. Обер-полицмейстер предпринял несколько попыток вытащить трость, но вскоре плюнул на все и побрел дальше к берегу.

Бабка Ульяна продолжала усиленно молиться, качаясь вперед-назад. Глаза ее были прикрыты, но даже в таком состоянии она заметила огромную плечистую фигуру, которая вышла из леса и медленно направилась в ее сторону. Незнакомец был облачен в огромную шкуру, а на голове его имелась уродливая змеиная маска. В правой руке он держал высокий кривой посох. Остановившись напротив старухи, он долго слушал ее стенания. Но ничего не отвечал. Был он выше обычного человека и заметно шире в плечах. Дождавшись, пока на поляне наступит тишина, исполин поднял сколок амфоры. Со змеиного языка сорвались слова на неведомом языке — глухие, рваные, словно ругательство, — и сосуд стал собираться на глазах. Кусочки запрыгивали лягушкой в ладони Ура. Буквально через несколько секунд амфора вновь стала целой. Исполин заткнул пробкой сосуд и, развернувшись, молча удалился в лесную чащу.

Старуха перестала кланяться. Замерла, затаив дыхание. Посмотрела по сторонам, а потом, закрыв лицо руками, громко заплакала.

Вера не прибавила мне знаний, а лишь умножила количество вопросов, которые постоянно крутились в голове. Порой хотелось волком выть от безысходности. Я отчаянно молился, а через секунду сыпал проклятиями как босяк, уподобляясь хитровским старожилам. Мне казалось, что мой удел — это бесконечное скитание по кругу Смердячего острова. А может, в том и состоит суть человека: сначала жить и совершать ошибки, а потом искупать их вечными думами о прошлом.

Но хотелось верить, что я ошибаюсь. Жизнь, а точнее смерть, научила меня обратному. Нет никакого ада или рая, есть лишь пустота, в которой ты застреваешь подобно мухе в янтаре. Здесь тебе некуда торопиться или рвать жилы, выполняя чье-то поручение, теперь ты принадлежишь только самому себе. Правда, большая ли в том радость? Каждый ответит на этот вопрос сам, когда окажется на моем месте и будет днями напролет говорить с самим собой, взирая на мутную водяную гладь.