Заявление принимают. Участковый обещает проверить камеры в подъезде. Рэм спрашивает, а работают ли они вообще. Участковый смотрит на его лицо, на татуировки и плечи, и честно отвечает, что в таких домах обычно вешают муляжи, но проверить всё равно стоит.
В автобусе я по привычке берусь за поручень двумя пальцами, указательным и средним, подушечками, минимальная площадь контакта с металлом, который трогали тысячи чужих ладоней. Рефлекс, наработанный годами: меньше касаний, меньше следов, меньше точек соприкосновения с миром. Над головой раздаётся короткий хмык, низкий, носовой, в котором больше нежности, чем насмешки, и от которого у меня теплеют уши.
Рэм снимает мои пальцы с поручня. Просто берёт за запястье и отводит руку вниз, не спрашивая и не комментируя, кладёт обе мои ладони, здоровую правую и левую в лангете, себе на грудь, одну поверх другой. Накрывает своей ладонью на секунду, как будто запечатывает, и отпускает. Сам перехватывает верхний поручень, рука вверх, за голову, и его тело становится вертикальной осью, закреплённой за потолочную перекладину, с плечами, которые не качаются на поворотах. Я стою внутри этой конструкции, мои пальцы лежат на ткани его футболки, и под ними рёбра поднимаются и опускаются размеренно, глубоко, с ритмом, который говорит телу: здесь безопасно.
На кочке автобус трясёт, жёстко, с лязгом подвески, от которого сумка на полу у чьих-то ног проезжает полметра по грязному резиновому покрытию. Инерция бросает меня лицом в его грудь, и его свободная рука ложится мне на спину, между лопатками, ровно туда, где вчера впивался крючок вешалки. От веса его ладони на этом месте что-то внутри разжимается, что-то, что я держала стиснутым так долго, что перестала замечать напряжение. Так держат челюсть сжатой во сне и просыпаются с болью, не понимая, откуда она.
Он не убирает руку. Я не отодвигаюсь. До кампуса мы едем так, моё лицо на его груди, его сердце под моим ухом, медленное и тяжёлое, от этого ритма, от тепла, от его запаха мне хочется закрыть глаза и уснуть стоя, прямо здесь, в утренней толпе, которой для меня не существует, потому что весь мир сжался до площади его грудной клетки, и этой площади мне достаточно.
Но двери открываются, и утренний воздух бьёт по лицу вместе со смехом, голосами, шарканьем сотен подошв по асфальту, тело натягивается струной, из груди выходит короткий вдох, который я не контролирую. Слишком много людей, парни в куртках и толстовках, любое лицо, любой, кто стоит чуть дольше, чем стоят просто так, и паника поднимается из желудка мокрой кислой волной, знакомой и ненавистной.