Он отстраняется по миллиметру, с видимым усилием, которое я чувствую дрожью мышц его руки на моей шее, и его лоб остаётся у моего лба, и его дыхание на моих губах, рваное и горячее, и его глаза близко, тёмные, с расширенными зрачками, которые съели радужку.

— Теперь на пару, — говорит он голосом, который сел на полтона ниже обычного и от которого у меня поджимаются пальцы в кроссовках.

— Я не чувствую ног.

Он медленно опускает взгляд, проверяя, и возвращается к моему лицу.

— Они на месте.

Когда я уже думаю, что пары мне не так уж и нужны, он выпрямляется, убирает руку с моей шеи, и место, где лежала его ладонь, горит фантомным теплом, подмигивает и уходит по коридору. Я стою у косяка и смотрю на его спину, на его чуть неровную походку из-за раненой стопы, и мне нужно войти в аудиторию, сесть за парту и слушать про экономику гостиничного предприятия, а у меня во рту его вкус и в голове белый шум, и ни одной мысли, которую можно было бы озвучить в академической среде, ни одной, которая не начинается со слова «ещё».

Вхожу. Сажусь. Открываю тетрадь. Ручка в правой руке. На странице пусто. В голове его язык, шарик пирсинга, звук, который он издал мне в рот, его большой палец на моём пульсе. Преподаватель выводит на экран слайд о структуре себестоимости гостиничной услуги, я записываю слово «себестоимость» и ставлю после него точку, потому что слово заканчивается, а мысль нет, мысль по-прежнему в коридоре, прижатая к дверному косяку его телом.

Олег садится рядом через три минуты после звонка. Он улыбается с ямочками, и мне хорошо и тепло, и мир розовый и ватный и мягкий по краям, потому что в моём рту всё ещё живёт поцелуй. Сквозь эту розовую линзу всё выглядит добрым: и ямочки, и его наклон головы, и утреннее солнце в окне аудитории.

И всё-таки на долю секунды, на один удар сердца, который проходит чуть громче остальных, мой взгляд соскальзывает с его глаз на переносицу. Рефлекторно, помимо воли, как язык находит больной зуб. Я ищу отёк, неровность, припухлость, след кулака, который вчера вечером пришёлся в балаклаву и сломал кому-то хрящ. Его нос в порядке. Ни припухлости, ни синевы под глазами, ни малейшего признака того, что к этому лицу прикладывали что-то тяжелее салфетки.

Я выдыхаю, и с выдохом приходит стыд, мгновенный и обжигающий, потому что я посмела. На одну секунду, на один взгляд я посмела допустить, что этот человек, который приносил мне кофе и шептал подсказки на парах и ни разу не повысил голос, мог стоять надо мной в темноте в чёрных перчатках. Олег. Мой друг. Единственный, кто сел рядом, когда никто не садился. И я посмотрела на его нос, как посмотрела бы на подозреваемого в полицейском протоколе, и мне тошно от себя, от собственной паранойи, которая теперь находит угрозу в каждой тени и в каждом знакомом лице.