— С рукой что случилось? — спрашивает он, кивая на лангет, и в его голосе та тёплая мягкая интонация, которую я знаю три месяца, которая всегда звучала как забота.

— Упала. Неудачно.

— Перелом?

— Два пальца. Ничего серьёзного.

Он качает головой сочувственно, с прищуром, и его рука на секунду тянется к моей, и останавливается, и возвращается на место, и этот жест, протянутая и отдёрнутая рука, выглядит как деликатность, как уважение к моему пространству. Я принимаю его так, как принимала раньше, не вглядываясь и не проверяя, потому что голова всё ещё кружится и пахнет кардамоном. И потому что мне стыдно. Стыдно за взгляд на его нос, стыдно за подозрение, которое длилось секунду, но успело оставить след, и я улыбаюсь ему шире, чем нужно, компенсируя и заглаживая вину, о которой он не знает.

Пара идёт. Слайды сменяют друг друга. Олег конспектирует, иногда наклоняется ко мне и шёпотом комментирует график, который преподаватель нарисовал с ошибкой в оси Y, я улыбаюсь, киваю, и записываю что-то в тетрадь, всё привычно и безопасно. И мир продолжает быть розовым, потому что мои губы до сих пор припухшие, и язык находит место, где его пирсинг прошёлся по корочке, и от этого прикосновения по телу проходит тёплая волна, которая мешает сосредоточиться на себестоимости чего бы то ни было.

— На обеде снова с Артёмом сядешь? — спрашивает Олег, не поднимая глаз от экрана, и его голос ровный и спокойный, как тон человека, который интересуется расписанием, а не чувствами.

— Да, — отвечаю я. — Прости.

— Не извиняйся. Видно же, что тебе с ним хорошо.

Он улыбается, и ямочки на месте, всё нормально, и он возвращается к конспекту, я возвращаюсь к слайду.

Проходит десять секунд. Двадцать. Полминуты, за которые преподаватель переходит от структуры себестоимости к методам ценообразования и рисует на доске формулу с тремя переменными. И мысль поднимается из-под розового тумана медленно, как тёмный предмет всплывает со дна водоёма, сначала неразличимый, потом обретающий контуры, потом чёткий и невозможный, и когда он достигает поверхности, розовый мир лопается, как мыльная плёнка, и воздух становится ледяным.

Артёмом.

Он сказал «с Артёмом».

Не «с Рэмом». Не «с этим парнем». Не «с байкером» и не «с твоим другом». «С Артёмом». По имени, которое в этом университете не произносит никто, потому что для всех он Рэм, и «Артём» не существует нигде, кроме пространства между ним и мной, тихого, интимного: в переписке, в шёпоте, в крике, который вырвался из моего горла, когда чужая перчатка зажимала мне рот.