— По крайней мере, — говорит Рэм, и его голос надо мной ровный и сухой, как сводка, — по расквашенному носу его узнать нетрудно. Так что можешь расслабить плечи.

Я выдыхаю, не потому что стало безопаснее, а потому что он увидел и не стал делать вид, что мне показалось. Он тоже смотрит.

— Мне на пару.

— Мне тоже. Этажом выше.

— Мы не в детском саду, Артём. Тебе не нужно провожать меня до аудитории.

— Мне нужно пройти мимо твоей аудитории, чтобы попасть на лестницу.

— Мы прошли лестницу только что.

— Следующая мне нравится больше.

Он доводит меня до двери аудитории и останавливается, и его взгляд проходит по коридору, по лицам и фигурам, по каждому, кто стоит или идёт в радиусе десяти метров, быстро и цепко. И только потом опускается на меня, и в его глазах не ухмылка и не игра, а что-то открытое и незащищённое, от чего у меня перехватывает дыхание, потому что так на меня никто не смотрел: как на единственный источник света в тёмной комнате.

— Что? — спрашиваю я, и голос тоньше, чем хотелось бы.

— Ничего.

— Ты пялишься.

— Знаю. Мне нравится.

— Мне на пару.

— Подождёт.

Он делает шаг, и расстояние между нами испаряется, его правая рука ложится мне на челюсть, обхватывает, пальцы уходят за ухо, в волосы. Он наклоняется, и у меня есть секунда, чтобы сказать «не здесь», или «люди смотрят», или любую из тех фраз, которыми можно было заставить его замереть в миллиметре от моего лица. Я не говорю ни одну, потому что его губы уже на моих, и слова перестают существовать.

Он целует меня так, будто коридор пуст и мир заканчивается за периметром его ладони на моей челюсти, глубоко и медленно, с нажимом, от которого мой затылок мягко касается дверного косяка и тело отзывается от макушки до носков. Его язык проходит по моей разбитой нижней губе, и это должно быть больно, и это больно, но боль смешивается с жаром и превращается во что-то, от чего пальцы здоровой руки вцепляются в его футболку и тянут на себя, притягивают, он подчиняется, его тело прижимается ко мне, тёплое и тяжёлое, с грудной клеткой, которая дышит часто, его бедро упирается в моё, и я чувствую его.

Шарик пирсинга на языке скользит по моей губе, горячий и гладкий, от этого контраста из горла поднимается звук, тихий, который я не успеваю задавить, я просто не умею, и он впитывает этот звук, забирает себе, и его пальцы в моих волосах сжимаются, и он отвечает, низко и голодно.

Кто-то проходит мимо. Кто-то хихикает. Мир существует, но на таком расстоянии, что его можно не учитывать, потому что единственная реальность — это его рот на моём, вкус мяты, горького кофе и металл пирсинга, его дыхание в мой вдох, его рука, которая переместилась с челюсти на шею, и большой палец лежит на пульсе под ухом. Он чувствует, как быстро я дышу, и мне всё равно, пусть чувствует, пусть считает удары, пусть знает, что делает со мной.