— Маратик, — говорит Санёк, проходя мимо с колонкой в руках, — если ты будешь нарезать еду так, мы останемся голодными. Никто не захочет разрушать этот шедевр.

— Тогда оставим мухам, — отвечает Маратик, не отрывая глаз от доски.

Санёк ставит колонку на перила беседки и подключает телефон. Из динамика льётся тихий джаз с низким контрабасом. Дэн останавливается с пакетом углей в руках.

— Серьёзно?

— Что? — пожимает плечами Санёк. — У меня широкий диапазон.

Дэн нанизывает мясо на шампуры точными, артистичными движениями, с тем лёгким щегольством, с которым он делает всё. Лёха разжигает угли молча, выстраивая бумагу и щепки с аккуратностью, которая не требует второй спички.

— Значит, Олег, — говорит Санёк. Он усаживается на землю у мангала, привалившись спиной к столбу беседки. Голос другой, без привычной клоунады. — Сидел рядом, носил кофе…

— Конспекты, поддержка, улыбочки, — говорю я, подбрасывая полено в костровую яму. — Я мог бы сообразить по тому, как он держался её. Будто изолировал от остальных.

Санёк отставляет бутылку.

— Больной урод.

Маратик выходит из дома с тазом нарезки и ставит на стол в беседке. Наливает себе чай из термоса.

— Сто тридцать седьмая, преследование, до двух лет.

Дэн кивает.

— После вчерашнего сто двенадцатая, побои, до трёх. В совокупности до пяти. На практике, если не привлекался, условный и штраф.

— Вы знаете статьи наизусть, — констатирует Санёк.

Маратик пожимает плечами.

— Уголовный кодекс. Неплохой текст. Лаконичный.

— Ну с Дэном понятно, он юрист. А ты что? Читал УК на досуге?

— Между Марксом и Канеманом.

Дэн переворачивает шампур.

— А могли бы учиться вместе и быть лучшими подружками факультета. Эх ты, Маратик. Дёрнуло же тебя на спортфак пойти.

Маратик отпивает чай. Лицо остаётся непроницаемым.

— Дисциплина и физическая культура мне ближе, — спокойно отвечает он. — Я ни о чём не жалею. Решил пойти по стопам человека, который в своё время вытянул меня из дерьма.

Я смотрю на него сквозь лёгкую дымку от мангала.

— Я думал, ты пошёл туда из-за родителей.

— Косвенно да, — ровно произносит Маратик. В голосе нет ни обиды, ни надрыва, только констатация факта. — Ведь именно из-за них я в этом дерьме и оказался.

Никто не комментирует. У каждого в Своре своё дерьмо, и мы уважаем границы друг друга.

— Его найдут? — спрашивает Кир, не поднимая головы от стакана, который протирает полотенцем. Голос ровный, тихий. Не тревога, расчёт.

— Найдут. Имя, лицо, факультет. Заявление подано. Полиция ищет.

— А если сюда заявится?

— Не заявится.

— А вдруг?

— Тогда он сделает вторую самую большую ошибку в своей жизни, потому что у меня будут законные основания донести до него кулаками всё, что я о нём думаю.