— Лёх. А ты? Влюблялся когда-нибудь?

Лёха проверяет мясо. Не поворачивается. Потом коротко бросает через плечо:

— Встречался. В старших классах. Два раза. Все тогда встречались. Попробовал.

Пауза. Шампур возвращается на мангал.

— И?

— Не понял прикола.

Для Лёхи это целая лекция.

— Это честно, — тихо замечает Маратик.

Санёк кивает. Без подколов.

— Кир.

Кир останавливается, ставит вымытый стакан. Его крупные руки с татуировками до закатанных рукавов замирают. Он поворачивается к Саньку. Острые скулы, тяжёлая челюсть, взгляд исподлобья.

— Отношения меня не интересуют, — говорит он тоном констатации.

— Вообще? — спрашивает Дэн с травы.

— Вообще. — Кир берёт следующий стакан. — Каков шанс найти человека, с которым будет такое взаимопонимание, что я пущу его в своё личное пространство? Мизерный. Я не готов размениваться на меньшее ради того, чтобы было «как у всех».

Его слова падают в тишину тяжело и веско. Санёк закрывает рот, Дэн перестаёт улыбаться, а Маратик смотрит с уважением.

— Был влюблён, — вдруг добавляет Кир. — Один раз. Сильно.

Санёк замирает с бутылкой у рта.

— Подруга детства. Жили в одном дворе, знал её с четырёх лет. Учились в одном классе. Наши родители близко дружили. Она часто гостила у нас.

Голос Кира ровный, но костяшки пальцев, сжимающих стакан, белеют.

— Мне исполнилось одиннадцать. Я был слишком мягким и хрупким для мальчика. Голос высокий, рост нет. Недоразвитый. Меня дразнили в школе, а она меня отбивала. И мне было стыдно, что я такой.

Кир умолкает, хлопает по карману и выуживает сигарету.

— Как-то мы строили дом из лего, и она болтала о том, какие мальчики невозможные, громкие, грубые и глупые, как ей неприятно с ними общаться. И что я единственный, с кем ей нравится проводить время. И я тогда подумал, очень ярко это помню, что готов всю жизнь оставаться мелким и слабым, лишь бы она была рядом. Просто быть в одном пространстве с ней — всё, что было нужно.

— Очевидно, генетика распорядилась иначе. Но вы же не из-за этого перестали общаться? — без иронии спрашивает Санёк.

— Её мама умерла. Нам было двенадцать. Она уехала к отцу, и с тех пор мы ни разу не виделись. Я писал ей, но она не ответила.

Костёр шипит.

— А потом умер мой папа. И всё.

Мы все понимаем, что «всё» — это не конец, а начало того Кира, которого мы знаем сейчас. Закрытого, забитого татухами, с тяжёлым взглядом.

— Ну а более… взрослый опыт? — осторожно спрашивает Дэн.

Кир прошивает его мрачным взглядом. Дэн рефлекторно отклоняется.

— Подвозил девушку. Она заметила, что у меня стоит. И настояла.

— На чём, прости? — невинно уточняет Санёк, хотя всё понятно.