Мы уходим со двора, оставляя позади гитару Санька и убийственные комментарии Маратика. Гравий хрустит под ногами. За калиткой начинается настоящая, густая тишина, прошитая стрекотом сверчков и далёким лесным эхом.

Рэм берёт меня за руку. Его пальцы переплетаются с моими, твёрдые, тёплые, с шершавыми мозолями на подушечках.

— Куда мы?

— Вниз. Тут есть одно место.

— «Тут есть одно место». Фраза, с которой начинаются все плохие слэшеры.

— В слэшере я бы сказал: «Спускайся в подвал, я покажу тебе коллекцию старых пил».

— О, я бы не пошла в подвал. Развернулась бы на третьей ступеньке и обозвала тебя маньяком.

— На второй, — усмехается он.

— Справедливо.

Тропинка ныряет между соснами. Узловатые корни пересекают её, как вены. Я оступаюсь, он мгновенно перехватывает меня за талию, придерживая, и мы идём дальше.

— Ты вырос здесь?

— Каждое лето до семнадцати лет, — его голос звучит тише. — Потом приезжал, чтобы дом не сгнил. Проверить крышу, протопить. Сначала один. Потом начал вытаскивать сюда парней, и стало проще.

Деревья расступаются, выпуская нас на пологий берег. Под ногами светлый, мелкий песок, сохранивший дневное тепло.

Я замираю.

Озеро огромное, противоположный берег растворяется в темноте, и кажется, будто вода уходит прямо в космос. Поверхность похожа на тёмное стекло, и в ней плавает луна, идеально круглая, подрагивающая от невидимого течения. Небо усыпано звёздами так густо, словно кто-то просыпал соль на чёрный бархат. Воздух пахнет мокрым песком, хвоей и чистой водой. Я делаю глубокий вдох, и то напряжение, что стягивало грудную клетку с самого утра, со щелчком лопается.

Я разворачиваюсь к Рэму.

Он стоит в лунном свете, и всё, что днём казалось в нём резким и опасным, шрамы, тяжёлая челюсть, пирсинг, сейчас выглядит завораживающе. Как будто ночь принадлежит ему, и он наконец перестаёт притворяться. Его глаза с отражением луны в зрачках смотрят прямо на меня, и он настолько красивый, что где-то под рёбрами начинает щемить. Не больно. Скорее как предчувствие того, что уже не остановить.

Он делает шаг вплотную. Я чувствую жар его тела за секунду до прикосновения. Одна рука ложится на мою талию, тяжёлая и тёплая даже через ткань. Каждый палец ощущается отдельной горячей точкой на моём боку. Вторая зарывается в мои волосы. Он стягивает резинку, и хвост рассыпается по плечам. Рэм пропускает прядь сквозь пальцы, следя за ней взглядом, а потом поднимает глаза.

И целует меня.

Не так, как утром. Утренний поцелуй получился рваным, украденным. Этот медленный, властный, с глухим, тягучим нажимом, от которого у меня размягчаются колени. Он целует так, будто у нас впереди вечность. Его язык скользит по моей нижней губе, и прохладный металлический шарик пирсинга обжигает. Холод и жар, металл и мягкость. Мой мозг коротит.