Интерфейс в этот момент выдал картинку, от которой мне стало не по себе. Это уже не была просто серая хмарь отчаяния. Я словно увидел образ. Ментальную проекцию.

Собака. Побитая, огромная псина, которая стоит перед закрытой дверью и скулит. Она скребет когтями обшивку, хочет войти, согреться, лизнуть руку, но ручка слишком высоко, а лапы не приспособлены для того, чтобы открывать замки.

Он хотел говорить, но физически не умел. Механизм откровения заржавел много лет назад.

— Она думает, я урод, — выдохнул он наконец, и в этом звуке было столько боли, что у меня самого заныли зубы. — А я просто… я не знаю, как к ней подступиться, понимаешь? Звоню — сброс. Звоню — сброс.

Я качнул головой.

Ситуация была прозрачной, как стекло. Он ломился в закрытые ворота на танке, удивляясь, почему те не открываются.

— Убери танк, Виталя, — сказал я тихо.

Он повернул ко мне голову, блеснув белками глаз в полумраке.

— Чего?

— Перестань звонить. Совсем.

— В смысле? — он набычился. — Сдаться, что ли? Типа похер мне?

— Нет. Не похер. Но сейчас ты для неё — раздражитель. Каждый твой звонок — это давление. Она видит «Папа» на экране и думает: «Опять он чего-то хочет, опять оправдываться, опять слушать про мать». Ты требуешь внимания, а подростки этого не любят.

Я наклонился к нему чуть ближе, переходя на деловой тон. Словно объяснял стратегию слияния младшему партнеру.

— Смени тактику. Напиши.

— Чё написать? — буркнул он. — «Прости»?

— Нет. Никаких «прости». Никаких «я не виноват». И упаси бог тебя писать гадости про её мать, даже если это правда. Это сразу бан.

— А чё тогда?

— Простое. Человеческое. «Даша, привет. Видел в магазине классные наушники, вспомнил про тебя». Или: «Сегодня погода дрянь, одевайся теплее». Одно сообщение. Раз в день. Или раз в два дня. Без вопросов. Без требований ответить. Просто сигнал: «Я здесь, помню. Я рядом. И я ничего от тебя не требую».

Виталик слушал, приоткрыв рот. Информация входила туго, ломая его привычные шаблоны поведения «напор-агрессия-обида».

— Думаешь… сработает?

— Это игра в долгую, Виталя. Блицкрига не будет. Она может молчать неделю. Месяц. Но она будет читать. Каждое твоё сообщение будет капать в копилку. Ты перестанешь быть угрозой и станешь фоном. Стабильным, спокойным фоном. А потом, когда у неё что-то случится — а в шестнадцать лет конец света случается каждый вторник — она вспомнит не про истеричного отца, который обрывает телефон, а про батю, который просто «есть» рядом. И ответит.

В подъезде повисла тишина. Сверху кто-то спускался, гулко топая ботинками, но мы не шелохнулись.