Ужас постепенно сменился. Теперь это была свинцовая, давящая плита абсолютного принятия. Он уже давно похоронил себя в мыслях. Он уже составил завещание, тщательно распределил все активы и даже выбрал музыку для панихиды.
Я знал это чувство. Я помню его вкус — солёная, горькая вода в лёгких на очень большой глубине. Момент, когда заканчивается всякая борьба и начинается очень долгое ожидание конца. Когда начинаешь понимать: всё, торговаться абсолютно не с кем, взятку смерти не сунешь, связи не помогут никак.
Мы въехали в город. Огни Москвы стали заметно ярче и агрессивнее. Каширка перешла в Варшавку, потом на Трёшку. Сити медленно приближался, постепенно вырастая из темноты скоплением стеклянных и невероятно высоких башен, пронзающих низкое тёмное небо. Моя бывшая обитель. Мой так называемый Олимп, с которого меня скинули, не дав никакого парашюта.
Игорь молчал. Он смотрел на башни, но видел, наверное, совсем другое. Свою жизнь, сжатую до сухих и холодных цифр выживаемости в таблице Excel.
Я вёл машину практически на автопилоте. Мысли довольно хаотично метались.
Сказать что-то? Глупо. Матери с дочерью я посильно помог (надеюсь), с одной стороны… но.,. всё же я — таксист, обслуживающий персонал, небольшая тень за рулём. Моё дело — доставить тело из точки А в точку Б и не лезть в душу.
Промолчать? И оставить его вариться в этом собственном соку, который к утру постепенно превратится в яд?
Я вспомнил свою смерть. Если бы тогда, на самом дне, был рядом хоть какой-то человек… Человек, который не дал бы мне так вот смириться в последние секунды. Стало бы легче хоть немного?
Глава 7
Мы подъехали к башне «Федерация». Шлагбаум с серьёзной охраной, ярко сияющее лобби, очень характерный запах больших денег и власти. Здесь такие, как этот человек из салона, обычно чувствовали себя маленькими насекомыми, случайно и незаметно заползшими на чужой банкет.
Но я — не он.
Я плавно и аккуратно затормозил. Игорь зашевелился, с большим трудом постепенн о возвращаясь в реальность. Достал в настоящее время изрядно потрепанный бумажник, медленно вытянул пятитысячную купюру.
— Сдачи не надо, — бросил он глухо, так и не глядя на меня. Схватился за ручку двери.
В этот самый момент фасад треснул. На короткую долю секунды. Он замер, пальцы соскользнули с холодного хромированного рычага. Ему абсолютно не хотелось выходить. Ему до тошноты, до какой-то тёмной физической тошноты не хотелось идти туда, в роскошный пентхаус, чтобы остаться один на один со своим диагнозом и привычной маской успешного мужа для давно спящей жены.