Но это случилось.
Если отбросить мистику и божественное вмешательство (в Бога я перестал верить после первого рейдерского захвата), остается что? Квантовый сбой? Ошибка матрицы?
А может… урок?
Я всю жизнь строил стены. Изолировал себя от людей стеклами «Майбаха», охраной и вип-ложами. Я превратился в функцию по зарабатыванию денег. Эффективную и безжалостную машину.
И мироздание, или кто там рулит этим цирком, решило: «Парень, ты заигрался. Тебе пора на переэкзаменовку. В самый низ. В грязь, в долги и в съемную квартиру. И вот тебе, сукин сын, супер-слух. Чтобы ты не мог отвернуться. Чтобы ты жрал человеческую боль ложками, пока не научишься чувствовать вкус».
Чему я должен научиться?
Слушать, всех подряд?
Чувствовать, как Оля Курочкина?
Быть бедным, но гордым?
Или просто… быть человеком? Не функцией, не кошельком, а живым существом из плоти и крови, которое может пожалеть кассиршу на заправке не ради выгоды, а просто потому, что ей страшно.
Я вспомнил лицо Ани. Вспомнил тепло от пирожков Тамары Ильиничны.
В моей прошлой жизни такого не было. Там был только холодный блеск золота и ледяная пустота одиночества. А здесь, на дне, оказалось теплее.
— Ирония, — хмыкнул я. — Чтобы согреться, пришлось умереть.
Глава 19
Перед самым Великим Новгородом агрегатор ожил и выдал заказ.
Великий Новгород — Валдай.
4200 ₽
Молодой парень, лет двадцати пяти, поздоровавшись сел на заднее сидение. От него тянуло нетерпением, но, попереписывавшись с кем-то в мессенджере, он уснул.
На подъезде к Твери, когда одометр отсчитал пятую сотню километров, организм выставил счет.
Глаза налились свинцом. Веки стали шершавыми, словно наждачка. Внимание начало плыть: фонари расплывались в единый длинный коридор, а разметка начала двоиться.
Тело Гены, хоть и выносливое, не было железным. Оно требовало отдыха.
Я свернул на заправку. Яркие огни «Газпромнефти» резанули по сетчатке.
Парковка, ручник. Вышел, потянулся до хруста в позвоночнике. Ночной воздух, морозный и пахнущий дизелем, немного привел в чувство.
В туалете никого не было. Я включил воду, плеснул ледяной струей в лицо. Один раз, второй. Вытерся жестким бумажным полотенцем.
Поднял глаза.
Из зеркала на меня смотрел мужик тридцати семи лет. Щетина, словно наждак, красные, воспаленные глаза с лопнувшими капиллярами, темные круги под нижними веками, похожие на синяки. Кожа серая и землистая.
Не миллиардер. Не герой-любовник.
Работяга. Изношенный механизм.
Раньше, глядя в зеркало, я видел чужака. Я видел «его» — Гену. Этого человека, в которого меня засунули.
Но сейчас я смотрел ему в глаза и не чувствовал отторжения.