Он не ненавидел меня. Он просто убрал фигуру с доски.

Это не злоба. Это функция. Это безжалостная, холодная механика бизнеса и власти.

Как дождь. Или как лавина.

Дроздов сжег гараж Гены не потому, что ненавидел Гену. Гена для него — муравей. Дроздов строит империю, а гараж стоял на пути. Он просто наступил.

Злиться на них — значит тратить ресурс впустую. Кричать на дождь.

Эмоции — это слабость. Крик — это слабость.

Если они — стихия, то я должен стать инженером, который строит дамбу. Или тем, кто перенаправляет русло реки так, чтобы она смыла их собственные дома.

Я почувствовал, как внутри что-то щелкнуло. Словно шестеренка встала на место.

Ярость, которая кипела во мне все эти дни, никуда не делась. Но она изменила качество. Из бушующего пожара она превратилась в направленную струю плазменного резака.

Синеватую и смертельно опасную.

— Спасибо, Аркадий Львович, — сказал я тихо. — Вы даже не представляете, как вовремя вы мне про зонт рассказали.

— Всегда пожалуйста, — улыбнулся старик, не подозревая, что только что дал инструкцию к моему оружию. — Зонт — великое изобретение. Кстати, в Питере без него никуда.

* * *

Северная столица встретила нас так, как и подобает вежливой, но холодной аристократке: мелкой моросью и ветром, который, казалось, знал код от любой застежки-молнии.

Навигатор уверенно вел нас к центру. Улица Рубинштейна. Главная ресторанная артерия города даже в первом часу ночи пульсировала жизнью.

Я лавировал между припаркованными как попало машинами и стайками молодежи, вываливающейся из баров.

— Вот здесь, у арки, Геннадий, — тихо попросил Аркадий Львович.

Я прижался к бордюру.

На тротуаре, кутаясь в объемный шарф, стояла женщина лет сорока. Строгая оправа очков, внимательный взгляд, прямой нос — копия отца, только в женской версии и без налета той вселенской мудрости, что приходит лишь к восьмому десятку.

Она шагнула к машине еще до того, как я успел заглушить двигатель.

— Папа! — в ее голосе звенело облегчение.

Я вышел, открыл багажник, достал чемодан профессора.

Аркадий Львович выбрался из салона, поправил шляпу и обнял дочь. Коротко и сдержанно, но я увидел, как вокруг них на секунду вспыхнул теплый, янтарный кокон родственной привязанности.

Потом он повернулся ко мне.

— Ну что ж, Геннадий. Мы добрались. И, должен заметить, это было самое познавательное путешествие за последние годы.

Он протянул руку. Узкую, сухую ладонь с пергаментной кожей.

Я пожал её.

И тут «интерфейс» выдал то, чего я никак не ожидал.

Обычно рукопожатие работало как жесткая ссылка на скачивание всего эмоционального мусора: липкого стресса, скрытого пренебрежения, усталости или дежурного «отвяжись».