— А внук… — тут его голос потеплел на пару градусов. — Мишка. Четыре года. Представляете, он зовет меня «деда-атом». Дочь ему объяснила, что дедушка изучает, из чего все состоит. Вот он и выдал. Умный парень растет, пытливый. Все игрушки разбирает, чтобы суть понять. Наш человек.

Я слушал и видел эти картинки через трансляцию эмоций интерфейсом. Они вспыхивали мягкими пастельными тонами. Нежность и гордость, любовь и трепет.

И меня терзал один вопрос.

Человек потерял главное — любимую женщину. Его «попросили» из института на пенсию — считай, лишили дела всей своей жизни. Теперь он едет доживать век в чужой квартире, оставив свой дом.

Почему он не фонит горечью? Где обида? Где злость на несправедливость мира?

— Аркадий Львович, — спросил я, не выдержав. — А вы… как вы не озлобились?

— Простите? — он повернул ко мне голову.

— Ну… на всё это. Жена… С работы ушли. Возраст. Многие на вашем месте проклинают весь свет, правительство, врачей. А вы — светитесь. В чем секрет? Таблетки? Йога?

Он рассмеялся. При чем, смех был искренний.

— Геннадий, вы мыслите категориями конфликта. Вы думаете, что мир — это арена, где кто-то должен победить, а кто-то проиграть. А если вы проиграли, значит, вас обидели.

Он снял очки, протер их краем шарфа и снова водрузил на нос.

— А на кого злиться? На Вселенную? Знаете, Вселенная — дама огромная и, по большому счету, к нам совершенно равнодушная. Она не зла. Она не добра. В ней нет намерения причинить нам боль. Болезнь у Сарочки — это не кара божья и не происки врагов. Это сбой в делении клеток.

Он посмотрел в окно, где мелькали черные силуэты елей.

— Злиться на жизнь — это все равно что выходить на улицу в грозу и кричать на дождь, требуя, чтобы он перестал вас мочить. Дождю все равно. Он просто идет. Это физика. Вы можете промокнуть и заболеть, проклиная тучи. А можете открыть зонт и дойти до цели сухим. В этом и есть свобода воли, мой друг. Не в том, чтобы остановить дождь, а в том, чтобы выбрать зонт.

Я вцепился в руль так, что кожа на костяшках натянулась.

Равнодушие.

Слово ударило в мозг, как вспышка молнии, осветившая темный подвал моих мыслей.

Я всё это время воспринимал Каспаряна, Ритку, Дроздова, того парня, что гнобил Аню, как личных врагов. Как воплощение зла. Я персонифицировал их действия, придавал им окраску ненависти.

«Они предали МЕНЯ». «Они хотят уничтожить МЕНЯ».

Но ведь профессор прав.

Для Каспаряна мое убийство не было актом ненависти. Мы пили коньяк, смеялись. Я ему даже нравился, наверное. Но я стал препятствием. Я стал фактором, мешающим росту его капитала и его амбиций.