Мысль, подброшенная стариком, упала на благодатную почву.

Я ведь, по сути, и есть тот самый кот. С точки зрения мира, Максим Викторов мертв. Его тело, возможно съели рыбы, его активы делят стервятники и его место в пищевой цепи уже занято. Но с точки зрения сознания, запертого в этом теле, я жив. Я думаю, существую, я веду машину и я планирую месть.

А Геннадий Петров? Его тут нет. Его личность стерта, как старая запись на кассете. А может и нет, и он сейчас теле кого-то третьего. Но его руки крутят баранку и его сердце качает кровь. А его паспорт лежит в бардачке.

Коробка открыта, а ответа нет. Суперпозиция не схлопнулась. Я застрял где-то между.

— А Эверетт? — вдруг спросил я. Память неожиданно подкинула фамилию из какой-то научно-популярной статьи, прочитанной в самолете лет пять назад. — Многомировая интерпретация?

Аркадий Львович аж подпрыгнул на сиденье, его очки сверкнули.

— О! Вы знаете Хью Эверетта? Поразительно! Да, конечно! Это еще увлекательнее. Он считал, что коллапса волновой функции вообще не происходит. Просто каждый раз, когда возникает вероятность выбора, вселенная расщепляется.

Он указал пальцем на развилку впереди.

— Вот смотрите. Мы можем повернуть на заправку, а можем поехать прямо. В тот момент, когда вы принимаете решение ехать прямо, мир делится. В одной реальности мы едем дальше. В другой — мы пьем кофе. И оба этих мира одинаково реальны. Настоящие. Понимаете?

— Понимаю, — пробормотал я.

Слишком хорошо понимаю.

Где-то там, в другой ветке вероятности, баллон с воздухом не отказал. Максим Викторов всплыл, закатил скандал персоналу дайвинг-центра, уволил пару человек, вечером трахнул Маргошу и лег спать, планируя поглощение очередного конкурента.

А в еще одной ветке Геннадий Петров просто пережил сердечный приступ, оклемался и продолжил возить пассажиров, жалуясь на жизнь и цены на бензин.

Но есть эта реальность. Где мы столкнулись.

— Вопрос только в том, Геннадий, — профессор понизил голос, словно доверял мне государственную тайну, — кто из всех этих версий «вас» является настоящей? Та, что свернула, или та, что поехала прямо?

В салоне повисла тишина, разбавляемая только шуршанием резины по асфальту.

Я смотрел на дорогу, но видел не снежную кашу, а бездну вариантов.

А что если я не «попаданец»? Что если никакой мистики нет? Что если я в момент смерти просто своим ментальным импульсом, дикой жаждой жизни создал новую ветку реальности? Ветку, где моё сознание переписало сознание случайного таксиста?

Тогда кто я сейчас?

Я не Макс. Того Макса больше нет, он остался в прошлом.