— В Ленинград, молодой человек, в Ленинград, — поправил он меня с мягкой улыбкой, в которой не было ни грамма старческого занудства. — Или в Санкт-Петербург, если вам угодно соблюдать топонимическую актуальность. Аркадий Львович Шульман, к вашим услугам.

Я кивнул, принимая чемодан. Он был удивительно легким. Словно внутри лежала пара рубах и стопка бумаг.

— Геннадий. Прошу в салон.

Старичок устроился на переднем сиденье. Аккуратно положил портфель на колени, погладил кожу.

— Сразу предупреждаю, Геннадий, — сказал он, пристегиваясь. — Я буду говорить. Много. Это мой порок, профессиональная деформация. Тринадцать часов тишины — это для меня слишком роскошный подарок, боюсь не выдержу.

— Говорите, Аркадий Львович, — я вырулил на дорогу. — Я слушатель профессиональный.

— Вот и славно. Еду к дочери. Говорит, папа, хватит сидеть сычом в своей берлоге. Внуки растут, формулы твои их не греют. А я, знаете ли, физик. МИФИ, потом Сахалин, потом вот здесь осел, в институте физики высоких энергий… А теперь — всё. Отставка.

— А почему такси? — не удержался я. — «Сапсан» быстрее, самолет еще быстрее.

Шульман поправил очки.

— Не летаю. С восемьдесят третьего года. Мы тогда на Сахалине в такую болтанку попали на кукурузнике… Нет уж. Я предпочитаю чувствовать под ногами земную твердь, пусть и опосредованно, через колеса вашей замечательной колесницы. А поезда… Там душно. И люди. Слишком много случайных векторов движения в замкнутом пространстве.

Я усмехнулся про себя. Векторов.

Мы выехали на трассу М-2. Впереди лежала лента дороги.

И тут я решил проверить его.

Включил «интерфейс».

Обычно пассажиры перед дальней дорогой фонят. Спектр всегда один и тот же: тревога (как доедем?), сожаление (что оставили дома утюг или кота), раздражение от неудобного кресла, страх перед неизвестностью. Переезд — это всегда стресс. Особенно в таком возрасте. Это разрыв корней.

Я сузил фокус, ожидая увидеть привычную серую муть беспокойства или грязно-зелёные сполохи страха.

И опешил.

Ничего.

Точнее, не так. Не пустота.

Фон Аркадия Львовича был чистым, как горное озеро в безветренный день. Ровный, светло-голубой свет.

Ни капли тревоги. Ни грамма страха. Никакой тоски по оставленному дому, где он прожил много лет.

Только… любопытство.

Яркие, золотистые искорки.

Он смотрел в окно на проносящиеся фуры, на заправки, на лес, укрытый снегом, с таким выражением, с каким ребенок смотрит на витрину магазина игрушек. Ему было интересно. Ему было вкусно жить.

— Удивительно… — пробормотал я.

— Что именно, Геннадий? — тут же среагировал профессор, не поворачивая головы.