Загорелся зеленый. Я шагнул на зебру, в сторону оставленной у подъезда машины.

* * *

Дом встретил меня привычной темнотой — лампочка на первом этаже опять перегорела. Я начал подниматься, считая ступени.

На площадке между вторым и третьим этажом включился свет. Чуть выше по лестнице кто-то сидел.

Я замедлил шаг.

Массивная фигура, ссутулившаяся на бетонной ступени. Бритый затылок, широкие плечи, обтянутые тельняшкой под расстегнутым пуховиком.

Виталик.

Обычно от него несло агрессией за версту. Он заполнял собой пространство, излучая вызов: «Ну че, кто на меня?». Фон всегда был грязно-оранжевым, пульсирующим желанием конфликта.

Сейчас всё было иначе.

Он сидел тихо, уткнувшись лбом в колени. В правой руке, бессильно опущенной на ступеньку, был зажат телефон с погасшим экраном. Рядом стояла початая бутылка водки, но пил он, похоже, вдумчиво и медленно, не ради куража, а ради анестезии.

Я остановился.

Интерфейс включился сам, без моей команды.

Никакого оранжевого. Никакой злобы.

Вокруг моего соседа, грозы двора и местного альфа-самца, висело плотное и вязкое облако цвета мокрого асфальта. ОТЧАЯНИЕ. Глухое и беспросветное.

А под ним, ближе к телу, пульсировало что-то буро-кислотное. СТЫД.

Это был стыд мужчины, который понимает, что он облажался. Не в драке, не на работе, а в главном. Он потерял контакт. Он стал ненужным собственной дочери.

Он не заметил меня. Или ему было плевать.

Я мог бы пройти мимо. Тихонько проскользнуть к своей двери, закрыться на два замка и забыть об этом. Это было бы логично. Виталик — враг. Виталик проколол мне колесо. Пусть сидит и гниет в собственном соку.

«Зонт, Гена. Ищи зонт».

Я вздохнул.

Подошел и сел рядом ступеньку. Не стал напротив — это вызов. Не примостился слишком близко — это вторжение. А параллельно. Как случайный попутчик на вокзале.

Бетон холодил задницу даже через джинсы.

Я молчал. Секунд двадцать мы просто сидели в полумраке подъезда. Пикнули мои часы Casio. Где-то наверху хлопнула дверь.

Виталик не шевелился, только плечи чуть дрогнули.

— Виталь, — произнес я тихо, глядя перед собой на облупившуюся краску стены. — Я не лезу. Не мое собачье дело. Но если Даша не берет трубку… может, дело не в том, что ты говоришь, а в том, как ты звонишь?

Медленно, со скрипом, как ржавый механизм, он повернул голову.

Я чувствовал его взгляд. Мутный и пьяный, но сейчас в нем не было привычной бычьей злобы. В нем плескалось удивление. Искреннее, детское недоумение.

Откуда этот терпила, этот таксист-неудачник, которому он вчера порезал колесо, знает про Дашу? И почему он не орет, не злорадствует, а сидит тут и говорит спокойно?