— И потом… Лёша ведь тут похоронен. Куда я от него уеду?

Оля скомкала полотенце, прижимая его к груди.

— Перебивалась с работы на работу. То в «Дикси», то в «Пятерочку». Снаружи там вроде всё красиво, а внутри — каторга. Шаг влево, шаг вправо — штраф. Обещают золотые горы, а в итоге на руки получаешь голый оклад, тридцать-сорок тысяч. А как жить на них вдвоем? И Тёмку на целый день до ночи не оставишь. Воспитательницы в садике уже косо смотрят, ругаются, что я его самым последним забираю, когда уже сторож двери закрывает.

Она попыталась улыбнуться, но вышла гримаса боли.

— На следующей неделе в пункт выдачи валбериса устраиваюсь. Вроде график получше, может, полегче будет… Спасибо тебе, Гена. Я правда не знаю, что бы с нами было, если бы не ты.

Я допил чай, чувствуя, как внутри разливается странная смесь — приятная тяжесть выполненного долга и горький осадок от её исповеди. Пора было уходить. Моя миссия здесь закончена, дальше — их территория, их жизнь, которую они теперь будут строить заново.

— Дядя Гена?

Я перевел взгляд на пацана. Тёма смотрел на меня снизу вверх. В его глазах не было детского озорства, только какая-то пугающая, взрослая серьезность.

— Чего тебе, боец?

Он перестал катать машинку.

— А ты папу знал?

Оля у раковины замерла. Звук льющейся воды стал оглушительно громким.

Вопрос был простым, но он ударил меня под дых. Я — не Гена. Я не знал Лёху Курочкина. Я не пил с ним пиво в гараже, не помогал менять сцепление, не занимал ему сотку до получки. Для меня Алексей Курочкин — это строчка в свидетельстве о смерти и причина моих нынешних кошмаров.

Но Тёма спрашивал не меня. Он спрашивал дядю Гену, единственную ниточку, связывающую его с отцом.

Я прикрыл глаза.

«Ну давай, Геннадий Дмитриевич. Где там у тебя архив?»

Я мысленно потянулся к чужой памяти. Это было похоже на поиск нужного файла в захламленном компьютере. Папка «Гараж», «Друзья», а вот и «Лёха».

Картинки посыпались калейдоскопом.

Вот Лёха, молодой, только из армии, в дембельской форме, смеется, обнажая ровные зубы. Вот они тащат какой-то швеллер, матерясь и ржа над собственной неуклюжестью. Вот Лёха показывает фотку с УЗИ: «Смотри, Ген, пацан будет! Наследник!». Вот они обмывают рождение Тёмы, и Лёха, пьяный и счастливый, орет песни под гитару.

От этих картинок шло такое мощное и густое тепло, что меня пробрало до мурашек. Это была не просто память. Это был слепок настоящей, крепкой мужской дружбы и безусловной, почти щенячьей любви к сыну.

Я открыл глаза. Тёма ждал.

— Знал, Тёмка, — голос неожиданно прозвучал хрипло. — Очень хорошо знал. Мы с ним друзья были.