— Медведь будет жить тут, — заявил он.

— Тут, сынок, тут, — Оля провела рукой по полированной поверхности стола.

Я сунул руку в карман куртки.

— Тём, иди сюда. У меня для тебя кое-что есть.

Мальчишка подошел с опаской, но любопытство пересилило.

Я вытащил пару новых, ярких перчаток. Синие, с нарисованными машинками. Четыреста рублей на рынке. Мелочь. Но у него руки были красные от холода, пока мы шли от машины.

— Держи. Чтобы настоящий мужик зимой не мерз.

Тёма схватил перчатки, глаза его загорелись. Он тут же начал натягивать их, пыхтя от усердия.

— Спасибо! Мам, смотри, гоночные!

Оля стояла у окна, наблюдая за нами. Её плечи дрогнули.

— Гена… — тихо сказала она. — Ты не должен… Квартира, деньги, теперь еще это… Мы же тебе никто, по сути. Лёши больше нет, и ты не должен тащить нас на себе. У тебя свои кредиты, я знаю.

Я выпрямился, глядя ей прямо в глаза.

Её стыд сейчас полыхал багровым занавесом. Она чувствовала себя побирушкой, и это чувство жгло её изнутри. Нужно было погасить его. Жестко и сразу.

— Ты ошибаешься, Оль, — сказал я твердо. — Я должен.

Я шагнул к ней, заставляя посмотреть на меня.

— Лёха был моим другом. Единственным, кто не предал. А я… я Генка. Мы, механики, своих не бросаем. Это закон такой, понимаешь? Если я сейчас уйду в сторону, грош мне цена. Я делаю это не для тебя. Я делаю это для себя. Чтобы в зеркало смотреть и не плеваться.

Это была правда. И ложь одновременно.

Я не был Генкой. Я был циничным ублюдком, который еще полмесяца назад не заметил бы их проблем. Но я принял это тело. А вместе с телом я принял его долги и его обязательства. Это была плата за аренду физической оболочки.

И ещё… мне нравилось чувствовать эту тонкую золотую нить надежды. Я хотел, чтобы она стала толще.

Оля молчала, кусая губы. Потом просто кивнула. Слов не нужно было. Я видел, как бурые прожилки стыда истончаются, уступая место теплому, спокойному свету.

Тёма, уже в новых перчатках, носился по комнате, изображая самолет.

— Вжжжж!

Я перевел взгляд на него и замер.

«Интерфейс» выдал картинку, от которой у меня перехватило дыхание.

Обычно эмоции взрослых были похожи на мутные акварельные разводы. Смесь страха, зависти, усталости, лжи. Грязные цвета, сложные оттенки.

Но ребенок…

Тёма светился.

Это был чистый, без примесей, ослепительно-желтый свет. Как солнце в зените. РАДОСТЬ. Абсолютная радость от новой вещи, от тепла, от того, что мама улыбается.

Этот свет заливал комнату, делая убогие обои ярче.

Он подбежал к окну, посмотрел на улицу, и спектр мгновенно сменился.

На фоне желтого солнца появилось пятно. Глубокого, насыщенного синего цвета. Не черного, как горе взрослых. Не серого, как тоска стариков.