Телефон пискнул, оповещая о новом заказе.

«Востряково — Москва, Каширское шоссе. Центр психического здоровья детей и подростков».

Совсем рядом. И рейс весьма дальний. Правда, точка назначения была ну очень сомнительная. Но деньги не пахнут, даже если везут их в дурдом.

Я тихо подрулил к подъезду сталинки.

Пассажиры уже ждали. Женщина лет сорока и девчонка-подросток.

Девушка — классический образец пубертатного бунта. Тёмный, чёрный балахон на два размера больше, капюшон натянут по самые брови, из-под него торчат только острый нос и заметно бледные, тонкие губы. В ушах — большие, огромные накладные наушники. Руки спрятаны в рукавах так глубоко, словно она боится, что мир откусит ей пальцы.

Мать — это уже была совершенно другая истоиря. Светлана выглядела как очень натянутая струна. Пальто тщательно застегнуто на все пуговицы, сумка прижата к животу, взгляд медленно мечется по сторонам.

Я вышел, открыл заднюю дверь.

— Доброе утро. Прошу.

Светлана дёрнулась от моего голоса, довольно невротично кивнула и тихо подтолкнула дочь.

— Садись, Кира.

Девчонка даже не посмотрела в её сторону. Молча нырнула в салон, забилась в противоположный угол и уставилась в совершенное по уровню чистоты окно. Светлана медленно села рядом, оставив между ними довольно большой бастион из пустого пространства.

Мы тронулись.

В машине повисла тишина. Но это была не та милая благословенная тишина, когда пассажир спит или тихо думает о своём. Это была тяжелая, очень давящая тишина перед началом артобстрела. Она буквально давила на перепонки.

И, конечно же, включился «радар».

Сначала меня обдало довольно сильной волной от матери. Это было похоже на то, как если бы я медленно сунул голову в бочку с густым, засахарившимся твёрдо мёдом. Липкая, тягучая тревога. Она заполняла всё пространство, мешала нормально дышать. И вина. Господи, сколько же там было вины. Она постепенно разъедала эту женщину изнутри — как самая настоящая кислота. «Я плохая мать. Упустила. Я виновата».

Я скосил глаза в зеркало. Светлана теребила ремешок сумки. Она то и дело бросала короткие, испуганные взгляды на дочь, очень хотела коснуться её плеча, но рука неизменно замирала на полпути и снова падала обратно на сумочку. Страх отвержения, хорошо понятный и очень знакомый.

А от девчонки фонило холодом. Тёмная гранитная плита. Глухая стена, за которой ничего вразумительного не видно.

Не трогайте меня, отвалите! Вы все врёте! Вы меня не понимаете!

Злость была её довольно плотной бронёй. Почти непробиваемой, как кожа у медоеда.

Но я умел смотреть глубже. Я сосредоточился, тщательно пытаясь прощупать, что там, за этим ледяным и холодным фасадом.