Организм полностью сдался. Гортань, державшая оборону до самого последнего, разжалась в предательском и очень болезненном спазме, и океан рванул внутрь. Меня дернуло, выгнуло резкой сильной дугой, точно перебитый кабель под напряжением. Легкие, так жаждавшие воздуха, получили литры соленой, холодной смерти.
Боли практически не было. Было лишь чудовищное, оглушительное удивление. Как же так? Я, Максим Викторов, и вдруг — всё? Вот так вот просто? Без какого-либо финального аккорда, без торжественной процедуры?
Сознание начало постепенно моргать. Как какая-то старая лампочка в подъезде во время сильной грозы. Вкл. Выкл.
Вспышка.
Бабушка. Маленькая, старенькая, в цветастом платке, медленно замешивает тесто. Её руки в муке, она улыбается и что-то говорит, но звука нет вообще. Только тепло. Невероятное, давно забытое тепло деревенской печи.
Темнота.
Вспышка.
Экран терминала. Красные и зеленые графики очень бойко пляшут перед глазами. Котировки никеля медленно ползут вверх. Я ору в трубку, срывая голос, проклиная какого-то брокера. Я чувствую этот азарт, этот абсолютно наркотический приход от сделанного миллиона за пять каких-то минут.
Темнота.
Вспышка.
Запах. Не моря, не офиса. Запах дрожжевого теста и яблок. Мама достает противень из духовки. Мне двенадцать. На коленке небольшая ссадина, а в дневнике «двойка» за поведение. Мама жива. Она тихо смеется, вытирая руки о передник.
Темнота.
На этот раз совершенно окончательная. Плотная, густая и тёмная, как мазут. Без малейшей надежды на пробуждение. Я постепенно перестал чувствовать холод, перестал чувствовать раздувающиеся лёгкие. Я просто исчез.
А потом меня потащило.
Это вообще не было похоже на какой-либо «свет в конце тоннеля», о котором так любят говорить в бульварных романах. Никаких ангелов, никаких тёмных фигур с вилами. Только поток. Мощный, ледяной и довольно жестокий сквозняк мироздания, который подхватил то, что раньше называлось моим «Я», и швырнул куда-то в неопределённую сторону.
Я не сопротивлялся. Чем же сопротивляться, если у тебя в настоящее время нет ни рук, ни ног, ни даже хоть какого-то небольшого желания?
Но в этом потоке, в этом бесконечном мгновении падения, я вдруг почувствовал нечто чужое. Будто кто-то насильно открыл довольно тяжёлую дверь в тесную, прокуренную комнату и медленно но настойчиво втолкнул меня внутрь.
Чужая жизнь очень резко ударила по нервам.
Обкусанные ногти. Тупая боль в пояснице от долгого сидения. Вкус дешевого растворимого кофе на языке — приторно-сладкого и противно мерзкого. Запах пропотевшей синтетики, старого пластика и дешевого ванильного ароматизатора, болтающегося под зеркалом. Чужие воспоминания — какие-то тёмные обрывки драк, пьяные разговоры на кухне, лицо какой-то женщины, которая кричит: «Да ты неудачник, Гена! Всю жизнь будешь баранку крутишь!».