— Тоже с женой как-то очень крупно поругался. Из-за совершенно ерундовой истоири, даже не помню уже. Вроде она суп пересолила, а он сказал, что у мама вкуснее готовит. Ну, слово за слово… и понеслась!

Я сделал небольшую паузу, постепенно перестраиваясь в правый ряд. В зеркале я хорошо видел, что Настя перестала теребить ремешок своей сумки и тихо прислушалась. Дима тоже незаметно скосил глаза на мой затылок.

— Она обиделась. Молчит. Он думает: ну чего я первый пойду? Я ж человек, я правду сказал. Тоже молчит. День молчат. Два. Неделю. Живут в одной и той же квартире, спят в одной и той же кровати, но как чужие, честное слово. Сообщениями общаются: «Купи хлеб», «Забери ребенка».

— А потом пролетел месяц. И она собрала вещи. Сказала, что в настоящее время не может спокойно жить с бессердечным роботом. Он тогда лишь плечами пожал. Думал — попугает и очень скоро вернётся. А она не вернулась. Замуж вышла через год, счастливая ходит.

— Ну и как? — тихо спросил Дима. Он даже телефон медленно опустил вниз.

В салоне стало очень тихо. Даже привычный шум мотора казался как-то приглушённым и далёким.

— А что он… — я усмехнулся, глядя на своё тёмное отражение в лобовом стекле. — Потом как-то признался по пьяни. Сказал, что уже очень скоро, буквально через день, жалел обо всём. Хотел подойти, обнять, сказать: был не прав, сказал лишнего, давай обсудим всё спокойно. Но гордость, она же как небольшая кость в горле. Не проглотить, не выплюнуть.,. Думал, оно постепенно само рассосётся. А оно, не рассосалось. Оно сгнило.

Я замолчал. Дал время моим словам немного рассредоточиться в воздухе салона, осесть тяжёлым покрывалом осмысления у них обоих.

— Он в настоящее время один. Деньги есть, машина есть, а приходит домой.,. там только эхо. Уверенно гордый и уверенно одинокий.

Остаток пути мы проделали в тишине. Однако, это была уже не токсичная тишина с душком тухлого яйца, от которой хочется выпрыгнуть на ходу; а скорее усталая, философская, задумчивая пауза после изнурительной бури.

В Чехове я припарковался у подъезда весьма элитной (по местным меркам) новостройки. Перед этим, шлагбаум медленно, словно с барского плеча, поднялся, пропуская мою неказистую «Шкоду», как какого-то бедного родственника на светский раут.

Дима завозился, проверяя в телефоне оплату за поездку. Настя сидела неподвижно, всё так же глядя в окно на тёмную стену соседнего дома.

И тут интерфейс пискнул. Писк. Тихо так, на самой границе восприятия.

В той ледяной, совершенно непробиваемой глыбе обиды, что, разделяла их на заднем сиденье, появилась тонкая, волосяная трещина. Небольшая такая. Едва заметная.