— Владимир Тимофеевич, Вадим Николаевич просит вас срочно подняться к нему, — сообщил помощник Удилова — Иванов.

— Сейчас буду, — ответил я.

Пробежав по диагонали список, я с сожалением вздохнул и положил его в сейф, в ту самую папку, которую мне дал Удилов. Займусь серьезно по возвращении из Ленинграда.

В приемной было пусто. Иванов кивнул в сторону двери кабинета председателя, сделал большие глаза и многозначительно провел ладонью по горлу. Даже интересно, что там должно случиться, чтобы всегда сдержанный и корректный помощник Удилова позволил себе такую вольность?

Удилов был в ярости. Нет, внешне он, как всегда, спокоен и собран, но я уже научился распознавать его настроение по мелким штрихам: губы поджаты чуть сильнее, чем обычно; ноздри слегка раздуты; пальцы отбивают на столешнице пионерский марш, под который обычно на линейках поднимают флаг.

— Что случилось? — спросил я, присаживаясь к столу.

— Случилось то, что я со вчерашнего вечера вспоминаю Сталина и тридцать седьмой год, — Удилов произнес это таким тоном, что впору поежиться — на меня буквально повеяло холодом.

Он подровнял ряд карандашей, взял крайний, сломал его. Выдвинул из-под стола урну для бумаг, бросил в нее обломки. Я молча ждал продолжения, задавать вопросы сейчас бессмысленно. Даже такому матерому чекисту, как Удилов, надо иногда просто выговориться.

— Ситуация, Владимир Тимофеевич, такая, что у меня впервые за долгие годы опускаются руки, — еще один карандаш отправился в урну для бумаг. — Вы смотрели вчера «Актуальный микрофон»?

— Да, сюжет о съемках фильма занял буквально пять минут эфирного времени, — я положил руки на стол, наклонился ближе. — Проанонсировали концерт, сообщили, что он состоится в ближайшее воскресенье.

— Так вот, а мне вчера вечером доложили из Ленинграда — лично генерал Носырев. Сообщил, что они не гарантируют… — Вадим Николаевич снова потянулся к карандашам, но рука замерла на полпути, — обратите внимание на слово — «не гарантируют»… что на концерте не случится антисоветских выступлений. Более того, уверил меня в том, что выступление Джоан Баэз спровоцирует толпу на шествие с требованием свободы узникам советского режима — и прежде всего, Елене Боннэр. Носырев и компания не просто прохлопали всю операцию, они в данном случае выступили провокаторами.

— Уверен, что проблема не только в этом, — заметил я.

— Вы правы, Владимир Тимофеевич, — согласился Удилов. — Буквально перед звонком Носырева разговаривал с товарищем Брежневым. Леонида Ильича одолевают ходоки с просьбами… и даже с требованиями отменить и концерт, и съемки. Первым прилетел Романов, за ним Демичев поменял свою позицию на сто восемьдесят градусов. Заявил, что на него надавили, а сейчас он готов отменить все, цитирую буквально: «ради безопасности простых советских людей, которые вместо концерта получат антисоветскую провокацию».