14.6
***
В далёком детстве, когда ещё была жива мать Виктории, они вдвоём ходили кататься на зимних ледяных горках. Такие горки ставили каждую зиму на одной из площадей Новой Грааги, и столичные ребятишки с удовольствием катались с них — кто используя ледянки или санки, а кто на своих двоих. Виктория, даром что была аристократкой, а ездила на куске картона — на большее у матери не было денег.
Но однажды какой-то мальчик дал ей свои санки. На один раз, попробовать. И те несколько мгновений, что Виктория, визжа от восторга, летела по серебристому снежному склону, и в лицо ей летели колкие снежинки, она запомнила навсегда.
Один из самых счастливых моментов в её жизни. В то время она ещё не знала, сколько боли ждёт её в будущем, и что на многие годы она окажется лишённой родных людей рядом. Брак с Ареном спас Викторию, и в то же время стал клеткой для обоих. Император нашёл ключ от этой клетки, встретив Софию, ну а Виктория уже успела смириться со своей участью вечной пленницы государственного долга.
Однако в тот миг, когда губы Гая коснулись её губ, Виктории почудилось, что клетка распахнулась, и вокруг внезапно стало солнечно, тепло и восхитительно приятно жить. Внутренние запреты полетели в Геенну, лишние мысли растворились в небытие, и всё, что могла делать и чувствовать Виктория, возносило её уставшую душу в небеса чистейшего восторга, где не было места сомнениям.
Однако подобный эффект длился не так уж и долго. В совместном порыве Виктория и Гай совсем не обращали внимания, что, целуясь, двигаются, и приближаясь к пресловутому столику, на котором стояла ваза с подснежниками — в итоге на него и налетели, едва не свалившись сами и чудом не свалив вазу.
Гай подхватил Викторию за талию, удержав от падения, но ему пришлось перестать её целовать — и сразу как его губы оторвались от её губ, императрица опомнилась. Вздрогнула, вздохнула, пережидая приступ ледяного стыда, и пробормотала:
— Отпусти меня.
— Рад, что ты не назвала меня на «вы», — улыбнулся Гай, не спеша размыкать руки, и с лёгкой насмешливостью поинтересовался: — Бить будешь?
— Нет. Без толку.
— Это правильно, — кивнул Гай. — Твои пощёчины — для меня как нежные поглаживания.
Виктория почувствовала, что начинает сердиться, но раздражение это было каким-то щекотным, будто ей одновременно с ним было смешно.
Гай словно чувствовал это — потому что прежде чем отпустить Викторию, он наклонился и ещё раз коснулся её губ в кратком поцелуе, нежном и настолько трепетном, что злость сразу куда-то делась.
— Идём, — сказал он, всё-таки отходя в сторону. — Думаю, тебя уже ждут в детской.