К тому же на горизонте маячили майские праздники – и как по команде толпы туристов, спасаясь от городского зноя, хлынули в сторону Альп. Семьи с детьми, велосипедисты, автокемперы – все они сливались в бесконечный поток, растянувшийся по проселочным трассам и пригороду, как пестрый, шумный ковер. Удивляться было нечему: горы, озера, свежий воздух – Бавария всегда считалась излюбленным местом отдыха осторожных немцев. Тех, кто страдал от аэрофобии, тушевался пробовать незнакомую еду, боялся обгореть под палящим южным солнцем. Даже весной.

Прожившая большую часть жизни в «Рурском горшке»[8] , Леа вглядывалась в проплывающие за окном пейзажи и гадала, будет ли у нее возможность хоть мельком вдохнуть горный воздух и побродить по лугам, или ее поездка снова сведется к пыльным музейным архивам и душным залам.

Город отступил. Его сменили холмы, покрытые высокой густой травой, ароматным медовым клевером и всполохами ярких, как маленькие костерки, одуванчиков, едва поднявших головы. По крутым склонам лениво разгуливали шоколадные буренки. Их кудрявые белые макушки то и дело ныряли в колышущееся на ветру зеленое море, жадно выискивая сладкие соцветия, с которых пчелы не успели собрать нектар. Эти движения сопровождались глухим звоном прилаженных к шеям животных колокольчиков. Леа, с детским любопытством горожанки, впервые оказавшейся в настоящей деревне, подмечала мелочи, которые раньше казались ей выдумкой.

Зачем коровам колокольчики?

Почему пастбище огорожено лишь тоненькой проволокой? Разве она удержит таких огромных животных?

Может, тогда и сиреневые коровы существуют? Есть же голубые кошки… Девушка молча смотрела в окно, не замечая тихого диалога на переднем сиденье.

Перед глазами словно в ретроспективе плыли фотографии из маминых командировок. В Баварии Элиза Бауэр проводила каждый год по две-три недели летом, в то время как Леа с отцом, мачехой и братом ездила отдыхать на море. Отец даже в шутку говорил, будто развелись они исключительно из-за ревности: он любил Элизу, а Элиза пылала страстью лишь к альпийским лугам.

– Здесь леса пахнут сказками, – часто говорила мама, показывая старые открытки из семейного альбома, больше походившие на иллюстрации детских книг про принцесс и рыцарей, чем на реальные места.

Маленькая Леа тогда не понимала, отчего голос матери наполняет грусть. Но, возможно, уже тогда сердце Элизы терзали тревожные предчувствия?

Симпозиум в Берге в начале нулевых стал ее последней поездкой.

Леа поморщилась. За прошедшие годы она научилась не думать о матери слишком часто, но сейчас тоска накатила с удвоенной силой. Почему мама ее оставила? Почему не обратилась к врачу при первых признаках депрессии? Не могло же столь радикальное решение прийти внезапно.