Напротив, в Казанском соборе едва светились распахнутые двери главного входа и еле-еле доносилось пение.

— Это что, служба? — обалдел я настолько, что задал вопрос на русском.

— Служба, гражданин, служба, — потянулся, сбрасывая дрему, постовой. — Обновленческая* митрополия там.

* Обновленчество— просоветский раскол в РПЦ .

Мотор домчал нас до гостиницы, и следующие два дня мы жили по часам Нью-Йорка: спали до трех пополудни, затем сидели заполночь на телеграфе. Прожорливый Панчо с помощью Оси договорился в ближайшем коммерческом заведении, и еду нам доставляли прямо на «рабочее место».

Для купирования кризиса в ход пошло все — участие отца, наличие общих знакомых с управляющим «головной» брокерской конторой Рокфеллера, моя известность, коммутаторы Грандера… Говоря языком девяностых, от наезда мы отбились, и даже наметили ряд совместные действий на бирже для заглаживания «вины».

То есть все сложилось, только гид, все дни, что мы провели на телеграфе, изнывал и страдал — накрылась вся утвержденная программа! Накрылись два дня в Москве с экскурсией на радиостанцию Коминтерна! Да что там Москва, мы даже в Эрмитаж не успели, чего особенно жаль — ведь большевики еще не распродали картины Рафаэля, ван Эйка, Боттичелли… А все из-за денег.

Единственный, кто благоденствовал — приставленный к нам водитель. Ехать никуда не надо, машина не изнашивается, клиент мозг не клюет, зарплата капает, шикарно же! Оттого и провожал нас в Москву с искренним сожалением и даже гуднул на прощанье, напугав извозчицкую лошадь. А гид расстался с нами у вагона, продолжая стенать о том, чего мы так и не увидели.

В Москве нас перехватил Кольцов с редакционной машиной и перебросил на Белорусско-Балтийский вокзал задолго до отхода поезда на Берлин.

По сравнению с пусть изрядно потускневшем, но имперским шиком Питера, Москва смотрелась удручающе. Вот натурально, блин, «большая деревня» — только коров на выпасе не хватало, а так все приметы налицо, от крестьян в лаптях до деревянных избушек, особенно на окраинах, где тогда находились вокзалы.

За ограду на платформы пропускали только обилеченных — или отъезжающих, или тех, кто не поскупился на специальный перронный билет. Вечные железнодорожные запахи креозота и угольных топок с трудом перебивали нотки дегтя и пота в сочетании с луком и чесноком у вагонов третьего класса, почти заглушали вежеталь и одеколон у второго, но почтительно отступали перед ароматами парфюма и дорогой кожи у первого.

Носильщики потащили чемоданы дальше, в багаж, а гренадерского роста проводник спального вагона величественно принял наши билеты, проверил плацкарты и указал нам полтора купе. Панчо сразу отправился внутрь, а Ося застрял на перроне, тревожно поглядывая в сторону вокзала.