Оксана выдохнула, опуская руки.
Буль, не оглядываясь, только фыркнул.
Гришка кивнул на кота:
— А это что за мелкий демон?
— Не спрашивай, — сказал я. — Сам расскажет. Если захочет.
Гришка прищурился, поигрывая самопалом, будто это помогало ему думать.
— Ну ладно, Серёга‑верхняк… — протянул он. — А теперь скажи честно: что ты тут делаешь? И не надо мне сказок. Переполох наверху такой, что даже наши крысы в норы попрятались.
Я сделал максимально искреннее удивлённое лицо.
— Переполох? Наверху? Да ты что. Мы просто… — я развёл руками. — Мы тётку пришли повидать.
Гришка моргнул. Раз. Два.
Потом медленно провёл ладонью по лицу.
— Тётку, значит, — повторил он. — На минусовые уровни. После того, как весь верхний город грохнул так, что у нас тут потолок осыпался.
— Ну да, — кивнул я. — Тётку. Татьяну Ивановну. Она ж тут живёт.
Гришка посмотрел на меня так, будто пытался понять: я издеваюсь или у меня действительно проблемы с головой.
— Серёга… — он вздохнул. — Я, конечно, понимаю, что ты всегда был… своеобразный. Но чтобы настолько…
— Что настолько? — невинно спросил я.
Он махнул рукой.
— Ладно. Сделаю вид, что тебе поверил. — Он обернулся к своим. — Мужики, расслабьтесь. Это свой. Странный, но свой.
Оружие опустилось. Люди разошлись, но не слишком далеко — привычка не доверять никому здесь была сильнее любых дружеских объятий.
Гришка снова повернулся ко мне.
— К Татьяне Ивановне, говоришь? — он хмыкнул. — Ну, раз уж ты так рвёшься к родственнице… проводим. Она тебе точно обрадуется. Или прибьёт. Тут как повезёт.
— Она добрая, — сказал я.
И мы пошли дальше — вглубь минусовых уровней, туда, где жила моя тётка.
Глава 36. Родные стены.
Глава 36. Родные стены.
— Чайник закипел! — крикнула тётка так, будто объявляла воздушную тревогу.Её голос разнёсся по всему дому — если это слово вообще подходило к тому, что представляло собой жилище Татьяны Ивановны.Дом был вырублен прямо в стене пещеры: низкий потолок, широкие каменные арки, деревянные балки, которые явно пережили не одно поколение жильцов. На стенах — полки с банками, коробками, какими‑то травами, свёртками, инструментами. В углу — старый медицинский шкаф, набитый стеклянными колбами и бинтами. На столе — кипа бумаг, рядом — стопка книг, на печи — котелок с чем‑то подозрительно бурлящим и чайник.И посреди всего этого хаоса стояла она — Синицина Татьяна Ивановна. Сестра моего отца. Врач, хирург, травница, костоправ, психолог, воспитатель и, если верить местным, человек, который может пришить руку обратно так, что она будет работать лучше прежней.Она всегда казалась мне несокрушимой. Даже тогда, пятнадцать лет назад, когда минусовые уровни затопило и мои родители погибли, она не стала плакать, а просто сказала: «Ну что, Серёга, тебе придётся погостить у меня ещё немного. Возможно, до восемнадцатилетия». По крайней мере, так мне это запомнилось.Так я и стал её сыном — официально, с печатями, подписями и всеми этими бумажками, которые она терпеть не могла. Чтобы оплатить мне репетиторов и дать нормальное образование, она переехала с первого уровня на минусовые, хотя наверху у неё была нормальная работа, свет, горячая вода и даже собственная комната.Но тётка всегда считала, что если уж взялся за человека — доводи до конца.И минусовая надбавка, которую ей платили как ценному специалисту, только помогла окончательно обосноваться здесь, среди камня, сырости и людей, которые приходили к ней с переломами, укусами и проблемами похуже.Она никогда не жаловалась. Ни тогда, ни сейчас. Хотя я прекрасно понимал: она пожертвовала слишком многим, чтобы я вырос живым и более‑менее вменяемым.— Чайник закипел! — повторила она, будто мы могли не услышать. — Сергей, не стой столбом, иди снимай! У меня руки заняты!— Чем? — спросил я, хотя уже видел ответ.Тётка держала в руках огромный нож и разделывала крота, пытаясь достать из него вилочковую железу. Она очень ценилась за свои целительские свойства.— Тем, чем всегда, — буркнула она. — Люди болеют, звери кусаются, травы сами себя не собирают.Я поспешно снял чайник с печки, потому что если тётка говорила «снимай», то через минуту он мог оказаться у меня в голове.Оксана, пока я ставил чайник на стол, к моему изумлению, пришла на кухню.—