Я открыл рот, чтобы ответить, но не успел.
— Понял, понял, — раздалось сбоку.
Мы оба обернулись.
В кабинет тихо, почти незаметно, прошмыгнул Буль. Он выглядел так, будто его только что вытащили из центрифуги: шерсть взъерошена, глаза слегка косили, хвост вёл себя отдельно от тела.
— У меня от ваших менталистов голова кружится, — пожаловался он, шатаясь к ближайшему креслу. — Они там копались, как будто ищут у меня в мозгах клад. Или тараканов. Или тараканов с кладом.
Громов нахмурился.
— Проверка прошла?
— Если считать «прошла» тем, что я ещё жив, — то да, — буркнул кот, запрыгивая на кресло и устраиваясь, как у себя дома. — Хотя один из ваших магов пытался залезть в область, где я храню воспоминания о бывших. Я его предупредил. Он не послушал. Теперь у него нервный тик.
Я тихо хмыкнул. Громов — нет.
— Архимаг, — сказал он, — вы слышали, что я сказал?
Буль лениво махнул лапой.
— Слышал. Не волнуйтесь, я всё сделаю. Но мне нужно железо. И время. И чтобы никто не трогал меня, пока я работаю. Особенно журналисты. Особенно те, что с микрофонами. Особенно те, что думают, будто коты любят, когда их гладят во время интервью. На входе встретил парочку таких.
Громов медленно кивнул, словно хотел добавить ещё что‑то, но передумал. Вместо этого он коротко бросил:
— За работу!
Глава 29. Дуэль
Холодный, чуть влажный песок под ногами. Секунданты бубнят правила в микрофон. Их голоса гулко скачут по пустым трибунам, будто кто‑то читает инструкцию к стиральной машине перед казнью:
— Удары в голову разрешены… магические вмешательства разрешены… сторонние артефакты должны быть задекларированы…
Кивать приходится автоматически. Потому что мои мысли не здесь. Они на улицах Красноярска, который готовится к нашествию чудовищ. Там по мостовым маршируют люди со всех концов света: закованные в броню, в пыльных плащах, в странных униформах, с оружием, которое гремит и пахнет арамитовым маслом. Шаги воинов гулко отдаются в камне, будто город сам пытается запомнить их ритм. Среди них попадаются редкие фигуры магов, от которых воздух дрожит. Одарённые идут молча, как будто слышат что‑то, недоступное остальным.
Личные гвардии аристократов тоже вышли на улицы. Пёстрые знамёна, вычищенные до блеска карабины, лица солдат, которые готовились к параду, а попали на внезапный апокалипсис. Они держатся обособленно, как стаи хищников, которые терпят соседство только потому, что надвигается что‑то ужасное.
Город гудит. Склады опустошаются. На перекрёстках ставят баррикады. На крышах устраивают наблюдательные пункты, эстакады между уровнями минируют. В воздухе висит напряжение, как перед грозой, когда волосы на руках сами поднимаются.