Громов посмотрел на меня так, будто надеялся, что сам догадаюсь, но, увы, я не оправдал надежд. Он выдохнул.
— Земляных вепрей, — повторил наместник, отчеканивая каждое слово. — Огромных, бронированных, агрессивных. Они обычно одиночки. Иногда бродят парами. В редких случаях — стаей из трёх–четырёх.
Он снова поднял палец.
— Но пятьдесят, Сергей… такого не было уже очень много лет.
Попытавшись представить себе стадо земляных вепрей, бегущих на поместье Каменского, я понял, что фантазия у меня слабовата.
— И… что с поместьем? — спросил я.
Громов мрачно посмотрел в окно.
— Оно стоит. Пока. Но если это не случайность — если это не всплеск, не миграция, не ошибка… — он повернулся ко мне, — …то это значит, что нам нужно готовиться к нашествию. Ещё как назло, наши основные силы отправились на северные учения. Так что, ты всё ещё считаешь свой вопрос важным?
Я кивнул — сначала осторожно, потом увереннее.
— Да. Считаю. Потому что… мы нашли средство от тлена.
Громов резко повернулся ко мне, будто я только что сообщил, что умею останавливать время.
— Что? — его голос стал тише, но напряжённее. — Повтори.
— Печать, — сказал я. — Защищает железо от тлена.
В глазах наместника мелькнуло то, что я видел у него крайне редко — надежда. Он сделал шаг ко мне.
— Она работает?
— Да, — ответил я. — Но…
Громов замер.
— Но? — спросил он уже куда холоднее.
Я вздохнул.
— Только час.
Надежда в его взгляде не исчезла, но стала жёстче, как будто превратилась в инструмент.
— Час — это уже что‑то, — произнёс он. — Это больше, чем у нас было вчера. И больше, чем у Империи было последние десять–пятнадцать лет.
Я кивнул.
— Мы работаем над улучшением. Буль уверен, что сможет восстановить полную версию. Или хотя бы продлить действие. И… — я замялся.
— И? — повторил Громов.
— Именно поэтому сектанты нападали, — сказал я. — Они увидели, как Буль ставит печать. В прямом эфире телевидения.
Громов моргнул. Один раз. Медленно.
— В прямом… эфире? — уточнил он, будто надеялся, что ослышался.
— Да, — подтвердил я. — На Аристократических играх.
Граф закрыл глаза и глубоко вдохнул. Я почти услышал, как внутри него что‑то треснуло — возможно, последняя надежда на то, что этот день будет нормальным.
Наместник открыл глаза, и в них уже не было ни раздражения, ни усталости — только холодная, выверенная решимость человека, который привык отдавать приказы, от которых зависят города.
— Значит так, — произнёс он, каждое слово — как удар печати по воску. — Я хочу, чтобы архимаг не занимался больше ничем, кроме завершения этой печати. Она нам нужна. Ты понял?