— Слушай, а ты точно архимаг хаоса? Может, когда ты в моего кота прыгнул, то он тебя заборол? И сейчас я с Маркелом говорю?
— Очень смешно, — кот отвернулся и сделал вид, что смертельно обиделся на меня.
Мы поднимались всё выше — по знакомым, но почему-то сейчас чужим лестницам, мимо старых труб, мимо ржавых табличек, мимо тех мест, где я когда-то бегал пацаном, а теперь тащил на плече половину бронзового трупа.
Буль шёл впереди, ворчал, цеплялся хвостом за перила, иногда оглядывался, проверяя, не отстаю ли.
Я не отставал. Тело двигалось само, а мысли были с Оксаной. Как она там наверху? Получилась ли вылазка?
Чем ближе были жилые уровни, тем сильнее пахло дымом, едой, человеческим теплом. И чем сильнее этот запах становился, тем больше внутри меня что-то сжималось.
Я боялся обнаружить разрушенные големом дома. Убитых людей.
Мы вышли в широкий коридор, где стены уходили вверх грубой каменной аркой, высокий потолок был усыпан пятнами светящегося мха и редкими грибами, мерцающими мягким зелёным светом. Казалось, будто кто‑то разбросал по своду крошечные звёзды, и они то вспыхивали, то гасли, реагируя на наше дыхание.
Я сделал шаг вперёд — и услышал, как кто‑то быстро приближается. Затем — голос:
— Серёжа?!
И тётка вылетела из-за поворота так, будто её кто-то толкнул.
Она остановилась на секунду — увидела меня, голема, Буля — и будто потеряла опору.
— Живой… — прошептала она. — Живой…
И в следующий миг она уже была рядом. Обняла меня так, что бронзовая туша на плече вывалилась, громко громыхнув. Прижала к себе и заплакала.
Тётка. Железная тётка. Которая могла одним взглядом остановить драку, одним словом — выгнать банду дебоширов, одним ударом — выбить дверь.
Она плакала, уткнувшись мне в грудь.
— Я думала… — её голос дрожал. — Я думала, что тебя уже нет… что эта тварь…
Она пнула голову вечного воина.
К нам начали выходить люди. Они смотрели на меня, на тётку, на куски бронзового чудища и тихонько перешёптывались.
Я ещё не успел ничего ответить тётке — ни успокоить, ни объяснить, ни хотя бы вдохнуть нормально после её медвежьих объятий, — как из толпы вышел мужик.
Широкоплечий, в грязной робе, с лицом, будто высеченным из того же камня, что и стены минусовых. Лицо уставшее, злое, но не от ненависти — от боли. От той, что копится годами и ищет, куда вылиться.
Шахтёр. Я его знал. Кажется, Пахом. Или Пахомыч. Или Пахомов. В детстве мы его звали «Кувалда» — за манеру разговаривать так же прямолинейно, как он бил по породе.
Он остановился передо мной, глядя прямо в глаза.
— Ну так что, баронет, — сказал он хрипло. — Победа?