Он смотрел на меня внимательно, я даже подумал, а вдруг вздумает назначить меня главным по производству хлороформа, но это вызовет взрыв негодования, если поставить мальчишку руководить коллективом императорских ученых, а самодержец или не самодержец, но с мнением общества приходится считаться.

— Спасибо, — сказал он в конце концов. — Сейчас летняя сессия?

— В мае, — ответил я. — Ваше величество может меня от неё освободить?

Он вздохнул, покачал головой.

— Увы, не могу. Не в моей власти. Я могу закрыть весь Лицей, но вмешиваться в учебный процесс не вправе.

— А я думал, что могут короли…

— Так то всего лишь короли.

Император снова коротко усмехнулся, и в его усталом лице на мгновение мелькнула тень чего-то похожего на одобрение.

— Ваши слова, барон, имеют смысл. Мы дадим соответствующее распоряжение Военному министерству. Рейнгольд, проводите.

Я отвесил низкий поклон и вышел. Тяжесть спала с плеч. Я не просил невозможного, не читал проповедей о прогрессе. Предложил конкретное, пусть и скромное, решение. И этот прагматичный подход сработал. Дорога для будущих дел была открыта.

Я поклонился и вышел из кабинета, чувствуя на себе тяжёлый, сверлящий взгляд монарха. В голове гудело. Сказал ли я слишком много? Или слишком мало? Эту внутреннюю тревогу нужно было немедленно заглушить действием.

Машина, которая должна отвезти меня домой уже ждала меня, но едва я пересёк порог в анфиладу парадных залов, как меня перехватил князь Воронцов. Его лицо выражало смесь укора и любопытства.

— Бедовый вы, барон… или сумасшедший. Так разговаривать с императором! И не боитесь?

Я покачал головой, стараясь сбросить с себя напряжение только что закончившейся аудиенции.

— Знаю, перебарщиваю, но… он же не дурак, полагаю. Не совсем умный, но честный, любит Россию, болеет за неё и старается всё для неё делать. Меня он невзлюбил ещё больше после нападения англо-французского флота на Крым, но понял, я просчитываю будущее лучше его придворных советников. Потому, Михаил Семёнович, я для него полезен. Как живой барометр, предсказывающий бурю.

— В смысле, поверил бы вам тогда, войны удалось бы избежать? — уточнил он, вглядываясь в меня.

— Возможно, — ответил я уклончиво, но уже переводя разговор в стратегическое русло. — Но суть не в этом. Нам и в будущем не дадут добить Турцию. Не в Турции дело. Нам в любом случае не дадут захватить Дарданеллы.

— А чем им слабая Турция лучше?

— Слабой Турции можно навязать договор о свободном проходе через пролив, а с Россией такое не пройдет. Кстати, и тогда, если бы нас не остановили в Крыму, а мы бы разбили Турцию и захватили Дарданеллы, не факт, что нам бы позволили владеть ими. Пришла бы не только Англия с Францией, а вся Европа. И мы потерпели бы поражение куда более сокрушительное.