Я прекрасно понимал, что мог бы развернуться сейчас, рвануть внутрь стены, срубить щитников одним махом, разнести их на куски, попытаться пробиться вглубь коридоров и дальше наружу, поднять мятеж — и сгинуть… Сгинуть не в схватке с древним чудищем, а в бою с людьми. В бою за свободу, честную и дикую, как ветер Севера.

Не для того ли я пережил бои, дорогу и вельградский торг? Не для того ли не умер, как мои сородичи?

Но я не шелохнулся, ждал. Почему-то выбрал битву с существом. Нет, не потому, что на меня были устремлены тысячи глаз, а кто-то и вовсе робко выкрикивал моё имя и с ужасом смотрел на Схорна Безликого. И не потому даже, что я уловил тревожный взгляд принцессы Мариэль, который она тут же отвела, точно опомнившись. И не потому, что Вархан Серрос и императрица Кассилия смотрели на меня с ненавистью, считая минуты в ожидании моей смерти.

Нет…

Я чувствовал, что если Варвар выйдет сейчас на битву с монстром… с символом Империи, если я шагну на песок арены не как раб, а как противник того, что веками внушало страх, то этим самым вызову дрожь в самом сердце империи. Даже если я не одержу победу, уже сам выход изменит порядок вещей, бросит вызов устройству самодержавия, архонтам, императору, силе, которой подчинялись города и земли. Я видел это в глазах простых людей: их взгляды горели.

— Эльдорн!.. Эльдорн!.. Эльдорн! — вдруг раздался мальчишеский голос, звонкий и потому слышный отовсюду.

Я поднял глаза на трибуну и увидел пацанёнка, того самого, которого я спас от гибели в прошлый раз на арене, и даже удивился, как он вообще попал на трибуны. Проход сюда в День урожая стоил огромных денег, а мальчишка — самый обыкновенный, не знатных кровей. Пригляделся. И увидел рядом с ним бородатого, хмурого и широкоплечего мужчину c красным лицом. Да, это, верно, его отец.

Тот, кому я обязан добрыми клинками…

И толпа, услышав голос мальца, подхватила:

— Эльдорн… Эльдорн… Эльдорн!

Звук нарастал, словно набегающая волна, и я почувствовал, как внутри меня поднимается буря. Та сила, что никогда не покорится никаким стенами и цепям.

Толпа скандировала и рукоплескала. А императрица Кассилия недовольно скривила бледные губы, наклонилась к стражнику и торопливо проговорила приказ прямо ему в ухо. Тот сорвался с места, домчался до кличмейстера и передал приказ.

Кличмейстер, мгновенно переменившись в лице, взмахнул руками и проревел так, чтобы заглушить пацанёнка:

— Уважаемая публика! Мы салютуем началу лунных игр в День урожая! Во славу Схорна Безликого! Во славу того, кто стоит на пороге тьмы, между миром света и миром подземелья, кто сохраняет границу, кто удерживает бездну!