Удалился в сторону казематов, то и дело косо оглядываясь, будто всё ещё пытался уловить запах серы.

* * *

— Вызвали меня, ваше благостинейшество? — архонт войны вошёл в покои императора Лестера, низко склонив голову.

Император сидел в резном кресле, обтянутом расшитым атласом. Ноги его были погружены в лохань, и смазливая служанка в белоснежном переднике, с толстой косой, скрученной на затылке в рогалик, аккуратно подливала в кадку горячую воду.

— А, дорогой Вархан, входи-входи, — пошевелил усиками Лестер. — А ты оставь нас, — дернул он ногой в сторону служанки. — Позже зайдёшь. И воды погорячее принеси. Говорят, если распарить ноги — мигрень проходит. Сказки всё это… но я верю в сказки.

Служанка поклонилась почти до пола, поднялась, осторожно придерживая передник, и бесшумно вышла, прикрыв дверь.

— Я слушаю ваше благостинейшество, — произнёс Серрос.

— Да ты садись уже, садись, — махнул Лестер на роскошный диван напротив.

Вархан тяжело вздохнул, подошёл и сел. Если император предлагает садиться — разговор не на две минуты.

Император поболтал ногами в лохани, словно играл, перемешивая воду.

— Знаешь, дорогой Вархан… я хочу поручить тебе, как моему верному вассалу, которому я доверяю так же, как себе, одно очень… деликатное дело.

— Я к вашим услугам, император, — архонт приложил кулак к груди.

Лестер сморщился, почесал переносицу.

— Даже не знаю, с чего начать. Как бы это… объяснить…

— Начните с самого главного, — спокойно подсказал Вархан.

— Ну ладно, — протянул Лестер. — Скажу прямо. У меня есть подозрение, что моя дражайшая супруга… Кассилия… завела интрижку на стороне.

— Что? — брови архонта поползли вверх. — То ли я услышал?

— Нет-нет, не перебивай, — махнул Лестер. — Я в этом почти уверен. Но… мне нужны более веские доказательства. Ты меня понимаешь?

— Простите, ваше благостинейшество, — горячо заговорил Вархан. — Но императрица Кассилия — женщина благородная. Высокой крови. Высоких моральных принципов. Это… просто невозможно.

— Молчать! — вдруг взвизгнул Лестер и хлопнул кулаком по подлокотнику так, что отшиб себе кулак.

Лицо его тут же перекосилось, он схватился за руку и заскулил, словно мальчишка:

— Ай… больно-то как…

Император тяжело выдохнул, задрал подбородок, отчаянно пытаясь вернуть себе величие, но в голосе уже сквозила капризность, как у человека, который вот-вот расплачется от обиды.

— Я говорю — изменяет! Значит, изменяет! — повторил он, но уже не кричал, а больше жаловался, как будто жалел сам себя.

Глаза у него блестели тревожно, усики дрожали, а в голосе сидела та самая не слишком приятная уху нота, когда человек знает правду, да хочет услышать, что всё это выдумка.