Я сидел на скамейке в Центральном парке в октябре 1978-го и думал о том, что у меня есть карта. Историческая, с крупными ориентирами, без деталей, но карта.

И что я буду со всем этим делать? Пока не знаю.

Старик докормил голубей, сложил пакет и встал. Шляпа у него была старая, с потертыми полями, такие носили еще в сороковых. Он прошел мимо меня, не посмотрев, и направился по аллее к выходу.

Я тоже встал. И пошел в другую сторону, к метро, в Бруклин. На Брайтон-Бич.

Станция метро «Brighton Beach» вывела меня на поверхность под грохот надземных путей и запах моря. Запах шел с океана, соленый, с примесью рыбы и водорослей, тот самый запах, который в любом городе мира означает одно и то же –где-то рядом большая вода. Я остановился на лестнице и просто вдохнул этот воздух.

Брайтон-Бич 1978-го был уже не тем местом, которым был десять лет назад. Еврейские и итальянские семьи, которые жили здесь с тридцатых, постепенно уезжали в пригороды, туда, где дешевле и спокойнее.

Их место занимали новые жильцы, советские евреи, которых в Штаты начали пускать после Хельсинки. Первая волна уже осела, пришли вывески с кириллицей, запах борща и соленой рыбы из подвальных кафе, газеты на русском у газетных киосков.

«Новое русское слово», я увидел сразу, у первого киоска. Газета с кириллическим заголовком, среди «Daily News» и «New York Post» выглядела как что-то инородное и одновременно совершенно уместное. Я купил экземпляр, просто чтобы подержать в руках.

Старик за прилавком посмотрел на меня с легким удивлением.

— Читаешь? — спросил он по-русски.

— Немного, — ответил я.

Удивление стало больше.

— Итальянец, что ли?

— Наполовину.

— А вторая половина?

— Ирландец.

Старик покачал головой с видом человека, который видел всякое, но такое впервые. Взял деньги и отдал сдачу. Не сказал больше ничего.

Я пошел вдоль Брайтон-Бич-авеню.

Под надземкой вечный полумрак и грохот поездов каждые несколько минут. Вдоль улицы магазины с русскими вывесками вперемежку с английскими, кондитерская с тортами в витрине, рыбный магазин с окунями и лещами, выложенными на лед, парикмахерская с фотографиями причесок, которые в СССР считались последним словом моды, а здесь выглядели устаревшими.

Из открытой двери одного кафе доносилась музыка, я остановился и прислушался. Магнитофон играл Высоцкого. «Кони привередливые», хрипловато, неразборчиво на расстоянии, но узнаваемо.

Я стоял и слушал несколько секунд.

Что-то сжалось внутри. Я никогда не считал себя сентиментальным, обходился до сих пор без слез, но это было нечто глубокое, как бывает, когда долго держишь себя в напряжении и наконец отпускаешь. Высоцкий в Нью-Йорке в октябре семьдесят восьмого. Кто-то привез пластинку или пленку через океан и слушает здесь, под надземкой, среди запаха соленой рыбы и выхлопных газов.