— Ну чо? — спросил Джорджи, когда я повесил трубку.

А я посмотрел на него так, что если он еще раз задаст какой-нибудь столь же глупый вопрос, я сам его закопаю. В конце концов, он все слышал и даже поучаствовал в диалоге.

— Мы в ж…пе, — констатировал Джорджи. — И на тебе еще долг висит.

Долг. Долг. Как они задрали меня с этим долгом.

— Слушай, а как так вышло, что я работаю на «семью» и при этом ей же должен? — спросил я.

Теперь уже Джорджи посмотрел на меня как на идиота. По-видимому, он знал что-то, чего не знал, а, вернее, не помнил я.

Отрывочные воспоминания Винсента не сильно помогали. Похоже, этот итальянский отморозок был в долгах как в шелках, и вычленить оттуда только один долг пока что не представлялось возможным.

Все же я решил немного спровоцировать собеседника:

— Ладно, я понимаю, долг в пятьдесят штук — для тебя… центы (читай — копейки), у самого куры не клюют, чтобы еще думать о «мелких неприятностях» у лучшего друга…

Джорджи это задело. Он сплюнул нам под ноги:

— За свои грехи каждый расплачивается сам! — Но потом добавил: — Последний раз спасаю…

Это означало, что девятьсот с чем-то «лишних» баксов, отжатых у Фортуны и заработанных на двоих, так и быть, пойдут сейчас мне. Вернее:

— Твоя получка в «семье» идет в счет долга, — пояснил он как маленькому. — Но ее не хватает. Надо больше вкалывать. Или найти бабло где-то на стороне.

— Где-то на стороне? — усмехнулся я. — Ты мне не банк ограбить предлагаешь?

— Дубина, — Джорджи вздохнул, недвусмысленно давая понять, как тяжело ему было работать со мной все эти месяцы, или годы, — такому дуболому, как ты, не доверят обнести даже крупный торговый центр. Ты еще даже не солдат семьи Пистолоцци! А так, соучастник.

Ну, ничего себе! Для меня это была новая информация. В будущем надо будет получше разобраться в мафиозной иерархии.

— Да иди ты! — напутствовал я вслух. — Тебя Толстяк заждался…

На следующий день я сидел за стойкой бара «У Тони», крутя в руках стакан с виски. Бар на 172-й Восточной был почти пустой. Раннее утро, работяги уже разошлись, а вечерняя публика еще не подтянулась. Только несколько итальяшек с похмелья дремали по углам, да бармен протирал стаканы, поглядывая на меня будто даже с сочувствием.

«Пятьдесят тысяч… три недели… пеняй на себя…» — прочитал я в его взгляде.

А, может, это фразы Толстяка продолжали звучать в моей голове, как заевшая старая пластинка.

Психолог Геннадий (внутри меня пока еще оставался он, хотя тело всецело принадлежало Винни) пытался осмыслить ситуацию как можно более хладнокровно. Как делал это сотни раз на консультациях с клиентами в Петербурге. Правда, здесь была не Петроградка, а Бронкс, и не красивый кабинет в доме с лепниной и двухсотлетней историей, а грязный бар в каком-то занюханном подвале. Ну и ставки тоже были выше — не семейное благополучие чужих ячеек общества, а моя собственная жизнь.